?

Log in

No account? Create an account
шевелявка-2

Снега минувших лет-2

Продолжение истории сватовства к Каэр Прекрасноволосой:).

* * *
Фиаин, Тавробель

… Эоху быстро шагал вперед и на ходу приговаривал:
- Грайне согласилась принимать нас на террасе, а не в главном зале, и чтобы при ней сидели лишь дважды по пять девушек, а не положенные пятьдесят, и чтобы рядом не сидели ни арфист, ни менестрель, да! Чего тебе?
И Эоху обернулся к своему слуге, обряженному в потешное парадное, золотой парчи, платьице. Пикси отпустил широкий рукав темно-синего бархата, за который он дергал хозяина, и пропищал:
- Господин забыл!
- Чего забыл-то?
Дальше мелкий фэери пискнул непонятно, а Эоху спохватился, похлопал себя по щекам и приказал:
- Беги ко мне в комнату и немедленно принеси большой шелковый шарф цвета одуванчика, который я повесил на зеркале.
Пикси засеменил обратно вдоль длинного зала, раздвигая юбки и плащи толпившихся вдоль стены и под верхним балконом-галереей обитателей Тавробельского дворца. Эоху виновато развел руками, повертел головой и, найдя свободное место на каменной скамье у стены, шлепнулся на него и знаком пригласил Гилмора приземляться туда же. Усаживаясь рядом, Нолдо заметил:
- Молодец малыш! Я тоже совсем забыл про ткань, на которой нужно будет разложить подарки.
Синда кивнул и поправил складки на расшитых золотыми зверями рукавах. Гилмор от нечего делать принялся рассматривать перстни на правой руке. Эоху вдруг встрепенулся и спросил:
- Так ты понял, где нас встретит Грайне?
- Ты же сказал, на террасе.
- На солнечной террасе, в грайнан, помнишь, что тебе сказал Эрвилл?
Гилмор слегка поморщился: Эоху мог бы и обойтись без прозрачных намеков на суть интриги, которая лежала перед Нолдо как на ладони. Но все ж таки ответил:
- Помню: “Бедная мушка, навеки пленница в солнечном покое”. Грайнан по-вашему - солнечный покой, или балкон, озаряемый солнцем, словом, место, где сидит знатная женщина и ждет известий. Его знак - янтарь. Хотя я думал, что Эрвилл сказал так просто ради созвучия имен. Но ведь Грайне в силах обратить любую словесную игру в игру событий. Правда, Эоху?
Синда засмеялся и похлопал в ладоши - ай да умный Голда! И сказал еще:
- И прошу тебя - о письме ни слова, пока она сама не скажет…
Нолдо скорчил еще более кислую гримасу и ответил:
- Да понял, понял, иначе скажут, что я подбросил королеве наговор.
Синда кивнул с едва скрываемым облегченным вздохом.
В этот миг к ним протолкался пикси, осторожно тащивший сложенный в невесомую кипу ярко-желтый шелк. Оба посла поднялись со своего места и направились к завешенному гобеленом дверному проему, за которым в лучах летнего солнца золотилась терраса, избранная королевой Грайне для встречи с послами, янтарем и известиями об одном важном для нее деле.
Однако Нолдо и Синда скрылись за пестрым гобеленом, и потому не могли видеть, как женщина, сидевшая на скамье рядом с ними и поправлявшая жемчужную подвеску на рукаве, пристально посмотрела на стоявшую в другом конце зала даму и медленно ей кивнула. Та усмехнулась в ответ и направилась к выходу.

Терраса выходила в сад - магнолии (“откуда на севере магнолии?”, мимолетно подумалось Гилмору), стриженные причудливыми извивами и фигурами вечнозеленые кусты, крупные розы цвета ветреного заката и прямоугольные прудики, в которых отражались розы цвета ветреного заката, причудливые лабиринты вечнозеленых кустов, магнолии, а кроме того, лениво плавали красные и синие рыбы. Лучи послеполуденного солнца озаряли цветы и ходящую мелкой рябью воду, а длинную просторную террасу укрывали от них прозрачные занавеси и лежавший на боку черный зонтик невероятных размеров, отважно отражавший солнечную атаку с западной стороны, где балкон уходил в сад широкими пологими ступенями.
Королева улыбнулась, оглядела сидевших перед ней на подушках Гилмора и Эоху, и сказала:
- Воистину честь и удача даме Галадриэли, славной золотыми косами и умом! Я благодарна ей за подарок, привет и зарок дружбы.
И взгляд ее карих глаз снова обратился на разложенные в шелковых складках янтари: уже виденные Гилмором на лориэнской поляне ожерелье, сработанное из обточенных круглых бусин, соединенных золотыми шариками, с янтарными же подвесками и с золотой застежкой в форме черепахи; большую, с коричневатыми разводами бляшку-оберег на золотой цепочке; и золотое кольцо с прозрачным, как гречишный мед, янтариком, в котором так и осталась навеки плененная солнцем мушка.
- А теперь, Гилмор-но-Гилмир, расскажи мне о делах, слухах и небылицах Лаурендоренана, чтобы я слушала тебя и смеялась забавным случаям.
Гилмор почтительно склонил голову и принялся рассказывать заранее припасенные истории - о сватовствах, женитьбах и стычках на порубежье, а сам исподволь, украдкой и со всей возможной в Тавробеле учтивостью разглядывал ту, что на самом деле ждала маленькую, скатанную в трубочку грамотку, бережно спрятанную между шелковой рубашкой и туникой посла. Королева сидела на высокой подушке очень прямо, и стянутая низким вырезом платья грудь ее волновалась спокойным дыханием - по здешней моде грудь открывалась парчою платья почти до сосцов, и жесткая серебряная ткань сближала и поднимала две белоснежные округлости, разделенные неглубокой ложбинкой.
“А ничего такая грудь, есть куда…”, обрывочно свистнуло у Гилмора в голове, в то время как он заканчивал историю о сватовстве Конайре к Фиал Девятиждыпрекрасной, и Нолдо незамедлительно подавил в себе эту неуважительную и недостойную рыцаря мысль. “На такую грудь и ожерелье не нужно…”, снова заявил Гилмор-мужчина, и Гилмор-рассказчик громко попросил воды, чтобы смочить горло.
- Принеси господину Гилмору холодного белого вина со льдом, - обратилась Грайне к девушке, что сидела справа от нее и не откидывала покрывала.
Та поднялась, поправила складки прозрачной ткани на изящной головке и направилась к выходу с террасы. Как только она исчезла за гобеленом, Эоху глянул на впавшего в усталую задумчивость Гилмора и попросил у королевы позволения позабавить ее своими рассказами и россказнями. Та с улыбкой согласилась. Эоху нараспев произнес первую фразу.
И вдруг…
Гобелен откинулся в сторону, из зала донесся шум множества взволнованных голосов, а просунувшаяся в дверь девочка-служанка крикнула:
- Сюда идет Трандуил, сын Орофера!
Девушки королевы в испуге переглянулись, пикси Лоэг спрятал голову под подушку, а Эоху и Гилмор тихо помянули троллей.
- Его ведь не было в Тавробеле, - быстро сказал Эоху королеве.
Грайне так же быстро ответила:
- Но зачем-то же он приехал!
“Ага, оказывается, вы друг друга знали еще до встречи”, подумал про них Гилмор.
- Я не помешал?
Голос у Трандуила, сына Орофера, оказался низким, переливчатым и глубоким.
- Королева приветствует короля и супруга, - как ни в чем не бывало ответила Грайне и холодно улыбнулась.
Трандуил опустился на подушки рядом с ней, причем сел так же, как сидели послы и женщины - не скрестив ноги, а подогнув их. Несмотря на жаркий день, на нем было бархатное блио, зеленое, по краям расшитое золотыми листьями. “Наверняка и обувь у тебя вся в пыли, и переодеться ты еще не успел, и весь мокрый ты после скачки”, быстро подумал Гилмор и невзначай, сохраняя самую спокойную мину, оглянулся. Все оказалось именно так, как он и предполагал: у дверного проема с гобеленом расположились двое стражников в черно-зеленом. Судя по взволнованным вогласам и топоту, в зале находились еще и другие. Ну-ну…
- Вот, я рассматриваю присланные Дамой Галадриэлью янтари и слушаю господина Эоху Айрема, - королева говорила, а сама рассматривала сидевшего рядом с ней Лиса.
На блио Лиса не видно было ни единой пылинки, лоб его не покрывала испарина, и весь он выглядел так, словно только что вышел из своей спальни, умытый и причесанный тремя пажами.
“Откуда ж ты тогда, лисохвостую мать твою, взялся?”, такой риторический вопрос задавал себе Гилмор. Эоху Айрем, видно, тоже задавал себе этот риторический вопрос, потому что загорелое лицо его заметно побледнело. Гилмор еще раз порадовался за свою наследственно белую кожу - у Нолдор лица не покрывались загаром никогда и ни при каких обстоятельствах. Кстати говоря, спокойное, ничего не выражающее лицо Лиса также отличалось нездоровой бледностью тех, кто почти никогда не бывает на солнце.
Трандуил уже выговаривал третий или четвертый вопрос из тех, что положено задавать при церемонии встречи с королевой и супругой (что-то о здоровье певчих птиц в ее садах и комнатах, если Гилмор правильно расслышал), как вошла посланная за прохладительным напитком девушка. Осторожно присев, чтобы не пролить на покрывало наполненную до краев чашу, она протянула Гилмору вино со льдом, и только глянув на прозрачную ткань, закрывавшую лицо и грудь девушки, Нолдо сообразил, что у той, что уходила, на покрывале пели серебряные соловьи, а у этой порхают серебряные бабочки. Из-под другого покрывала на Гилмора глянуло другое личико, и карминные губы кривились в веселой усмешке.
Нолдо быстро оглянулся на Эоху Айрема. Тот, не отпуская с лица рассеянную улыбку, одними губами прошептал: “Если хочешь жить, молчи”. Тут раздался певучий низкий голос:
- Я вижу здесь Нолдо в цветах дамы Галадриэли.
Гилмор молча склонил голову. Трандуил спросил:
- Что ты привез моей королеве?
- Привет и зарок дружбы, и янтарное ожерелье с подвесками, - спокойно отвечал Нолдо.
- Ты прибыл в цветах владычицы Лаурелиндоренана и без гербов Келеборна. Значит ли это, что владыка Лаурелиндоренана не передает моей королеве привет и зарок дружбы?
- Князь Келеборн вышлет твоей королеве подарок, буде на то его воля, - так же спокойно отвечал Гилмор.
- А знает ли владыка Келеборн о том, что ты везешь моей королеве?
Вопрос был жутко каверзным: если сказать, что знает, то Лис, явно сложивший два и два, грайнан и Грайне, янтари и возможность важного послания, получит возможность обвинить Келеборна в заговоре, тайном умысле и коварстве; если же сказать, что не знает, то наличие у посольства тайной миссии станет явным и очевидным, как таракан в молоке. Вот почему Нолдо Гилмор замешкался с ответом. Испугавшись затянувшегося молчания, в разговор встрял Эоху Айрем:
- Дама Галадриэль говорила с Владыкой о подарках.
Встревание обернулось большой ошибкой, потому что Лис вдруг пристально посмотрел на Эоху, улыбнулся и сказал:
- Какой милый у тебя слуга, Эоху. Он, наверное, хорошо помогает тебе в путешествии?
Гилмор знал, правда, понаслышке, что когда Лис начинает ни с того ни с сего улыбаться, жди беды. Выслушав вежливую похвалу маленькому пикси, прижавшегося к боку Эоху, Трандуил еще раз улыбнулся и спросил жену:
- Так что же ты пошлешь в ответ на привет и янтари Дамы Галариэли, Грайне?
И королева, нисколько не смущаясь, ответила:
- Другие камни.
И, закрыв лицо расшитым жемчугом покрывалом, сказала послам:
- Идите.
Гилмор и Эоху поклонились, встали с подушек и направились к завешивающему выход гобелену. Стражники на них даже не посмотрели, вышитый на тяжелой ткани единорог отъехал в сторону, и оба эльфа, едва сдерживая вздох облегчения, вошли в прохладный, освещенный лишь рядом верхних окошек, зал. Эоху Айрем покрутил головой и сказал:
- Ты заметил, что воины в цветах короля - те самые, что приехали с князем Галатилем? Они уже здесь больше недели.
Нолдо задумчиво проговорил:
- Ты думаешь, с Тр…
Рука Эоху быстро метнулась к губам.
- …прошу прощения, с ним, не было никакого эскорта?
Синда кивнул.
- Ты не говорил мне, что алор Галатиль здесь, - вдруг улыбнулся Гилмор, - А ведь я его знаю, еще по эрегионским временам.
Алор Галатиль был одним из знатных Синдар-Экелли, что во времена князя Келебримбора жили в пределах Эрегиона-Остранны. Галатиль пережил разорение Эрегиона, и успел спастись с семьей и слугами в Лотлориэне, откуда и вернулся затем на родину, в Фиаин.
- Я сам только утром узнал, что Галатиль в Тавробеле, - ответил Эоху и вдруг пристально уставился на балкон-галерею.
Проследив его взгляд, Гилмор увидел у прорезных каменных перил женщину в ослепительно синем платье с жемчужными розами-подвесками на рукавах. Она постукивала веером по перилам и тревожно оглядывалась, одновременно делая Эоху отчаянные знаки.
- Это Фуамнах, - шепнул Синда Гилмору.
- Та самая знаменитая сказительница?
Эоху быстро кивнул и направился к лестнице на галерею, проталкиваясь среди придворных. Очень скоро Гилмор увидел ярко-синий бархат его одежды рядом с жемчужными цветами на синеве платья загадочной незнакомки. Она ухватила Эоху за рукав и отвела от края балкона к стене.
В стене была низкая деревянная дверь. Она моментально отворилась, и Синда исчез за ней, даже не вскрикнув. Женщина в синем бархате метнулась вдоль галереи и исчезла в тенях на дальнем ее конце. Гилмор не успел даже тролля помянуть.
Опомнившись, Нолдо кинулся было к лестнице наверх в дальнем конце зала, как услышал сзади мужской голос:
- Зачем тебе туда?
Гилмор резко развернулся и увидел перед собой ту самую женщину в синем бархате, а с ней высокого светловолосого Синда в черной одежде с зеленой оторочкой на рукавах. На дне его карих глах золотились янтарные ироничные искорки. Женщина поправила пучок вьющихся волос на затылке и весело заметила:
- Меня зовут Фуамнах, если ты вдруг не знаешь.
Жемчужные листочки роз на рукавах насмешливо защелкали друг о друга. Гилмор, чувствую, как в нем закипает ярость, спросил:
- Где Эоху Айрем?
- Он под защитой короля Фиаин, - невозмутимо ответил затянутый в черно-зеленое парень.
И Гилмор задал вопрос:
- От кого ж вы его защищаете?
Он знал, что на риторические вопросы ответов нигде и никогда не давали.
Но Фуамнах прищурилась и ответила:
- От себя самого.
Оглянувшись назад, Гилмор понял, что пикси Лоэг больше не стоит рядом с ним, и вообще в зале его нигде не видно. От дальнейших риторических вопросов Нолдо воздержался.

Перебирая сушеный изюм в маленькой липовой чашечке, Гилмор рассматривал узор на деревянной панели рядом с дверью: вечные синдарские листья, ветви, птицы с длиннейшими хвостами и снова ветви, листья и птицы. Его комната располагалась в дальнем, удаленном от толкотни Двора Королевы крыле дворца. Оно практически пустовало, и Гилмор знал, что всего несколько садиков и небольших залов отделяют его апартаменты от Двора Оборотней, фонтанную чашу на котором поддерживают страшные лупоглазые чудища с высунутыми языками. По местным поверьям, именно там в безлунные ночи король судит оборотней. Гилмор осматривал Двор при свете солнца - пустой, молчаливый даже в плеске фонтана, с боковыми зальчиками, прохладными и темными в жаркий полдень.
…Жаркий полдень. Из Лориэна они тронулись в путь в середине ?августа?, и почти два месяца добирались до далекого северного Тавробеля. Только прибыв в Серебряное Княжество, Гилмор уверовал в лесные россказни об охраняемой земле на севере Леса: в Тавробеле даже в конце ?октября? стояло жаркое лето, словно обернутое в толстый слой пихтовых лесов к северу от Дун Мора, река перед воротами которого уже текла темными, свинцово-холодными осенними водами. А в саду королевы цвели магнолии. Лориэн-Двиморден, земля золотых деревьев под властью Галадриэли, казалась здесь нестойким наваждением, ведь лето Лотлориэна сдувают холодные ветры из Глухоманья. Почему же в садах королевы цветут магнолии в разгар осени? Это был еще один риторический вопрос.
Так вот, восточное крыло дворца пустовало, и Гилмор предавался своим размышлениям в одиночестве, после того как слуги унесли остатки ужина. Слуги занимали комнатку на той стороне внутреннего дворика, так что их не было слышно даже на увитой плющом галерее. Неяркий сумеречный свет сочился сквозь алебастровое плетение окон, косыми лучами пестрил устланный ковром пол, покрывало на постели, низкий деревянный столик среди разбросанных вокруг подушек. Ниши, в которых лежала одежда и стояли ларцы с посудой, затопляли вечерние тени.
Гилмор закинул в рот изюминку. Итак. Скорее всего, письмо, что надежно упрятано у него под рубашкой, затянуто кожаным шнурком и запечатано печатями, есть послание к Грайне от одного из ее вассалов, судя по всему, изгнанного королем и скрывающегося от гнева Лиса в Лотлориэне, под покровительством Галадриэли. Отсюда и янтари, и знак верности - кольцо. Это ясно как день и понятно, как апельсин. Не менее понятна и ярость Лиса, пытающегося добраться до послания и обвинить королеву в заговоре, тайном умысле и коварстве, чтобы получить над ней власть. Однако интрига усложняется с похищением Эоху Айрема. Неужели он и есть тот самый опальный вассал королевы? Но нет, это было бы уже слишком… Скорее, Лис рассматривает Синду как поводыря для тупого, не знающего обычаев, наивного Голды, который, лишившись помощника, моментально запутается в сетях лесного коварства, шлепнется на мраморный дворцовый пол и выронит по ротозейству и природной нелепости вверенную ему грамотку либо же неосторожное словцо о ней. Похоже, завтрашний день ознаменуется новой атакой и новыми расспросами. Еще очевиднее, что Грайне вскоре пришлет за письмом. Впрочем, напасть на посла в открытую или втайне не решится даже Лис, так что грамотка в безопасности. А пока следует дождаться завтрашнего утра и разговора с алором Галатилем, к которому он, Гилмор, уже послал слугу с учтивым посланием и приветствием. Умный и хитрый Синда-Экелли согласился на встречу, и Гилмор очень надеялся, что следующим утром он будет хотя бы примерно знать, где находится Эоху Айрем.
С такими мыслями Гилмор но-Гилмир ссыпал оставшиеся изюминки в рот, разделся, лег в постель и уснул.

Проснулся он от шебуршания под окошком, на внутреннем дворике, в зарослях вьюнков и плюща под стеной. Шебуршания и жалобных стонов, сквозь журчание воды слышных. В оконце глядела огромная, белым яблоком повисшая, полная осенняя луна. Гилмор прислушался - нет, все тихо. При луне бродят все, кому не лень: лльютины, лисы, духи цветов и шепота - словом, все кто угодно. Нолдо прикрыл глаза и свернулся под шелковым одеялом. И тут же, сквозь наползающую на веки дрему, расслышал голос:
- Сердце болит… Утоплюся я в бадейке колодезной, утоплюся и жить не стану… А стану беспокойным, пугливым, в тени таящимся, сердце разорвется - положу в ларчик, чтобы лежало, кровоточило, стукало, но не во мне, не во мне…
Гилмор вздохнул и сел. Что это еще за наваждения в Серебряном Городе? А голос не снился, он жаловался, стонал дальше:
- А утоплюся - кто будет с нечистью сражаться, распознавать, разоблачать и перстом указывать?.. Кто будет кознями извитого ума тварей обманывать, облапошивать, загонять в смертоносные ловушки?.. О-о-ох, нет, суну голову в колодец, там она остудится, на черном дне…
Гилмор поднес к нижнему окошку в стене кресло, взлез на него и поглядел сквозь алебастровую решетку на двор. В лунном озере у фонтана, журчащего серебром, темнелась фигура - кто-то слезно жаловался на луну, заламывал руки:
- Жестокая, ты даже траура по мне не наденешь - ты теперь чистая, светлая, исцеленная… А я? А я - в колодец…
Гилмор подал голос:
- Здравствуйте, почтеннейший.
Тень у фонтана замерла, и метнулась - в цветники, под стену, в густой чернильный сумрак. И оттуда заговорила:
- Прошу простить меня, благородный сэр, что спугнул ваш сон. Но это крыло дворца все время пустует, и я решился искать здесь уединения. Еще прошу простить великодушно, более не потревожу…
- А вы, почтеннейший, будете дух, или кто? - вежливо поинтересовался Гилмор.
- Или кто, - застенчиво отозвались из сумрака.
Гилмор собрался еще расспросить незнакомца, как вдруг с той стороны дворика, где чернелся ажурными решетками выступ галереи, раздался шум шагов, задрожал болотным огоньком белесый светильник, и раздался суровый голос:
- Королевский запрет нарушаешь? Знатных гостей тревожишь? Хитрых и хворых просим с лунного двора вон! А ну марш к себе в спальню, я тебя на замок запру!
- Оставь меня! - вскрикнул тот, что затаился в тени.
А с галерей позвал другой голос - женский, певучий:
- Ай, беги, Киаран, сюда Герольд идет! Спасайся, пока не застиг он тебя у звездной заводи, да при полной луне, не вынул душу, не сунул сердце в огонь!
В тени остро, как от сильной боли, вскрикнули, всхлипнули, и стрельнула тень от стены прямо под Гилморово окно, хлопнула дверка, прошелестели по лестнице шаги, и стихло все - и стоны, и голоса, и погас белесый светильник.
Гилмор изумленно помотал головой и, оттаскивая на прежнее место креслице, подивился вслух:
- Луна, вода, Герольд в Тавробеле… Морок, чары, чудной заговор. Да и народ чудной. Надо бы расспросить алора Галатиля.
С тем он заполз под одеяло и снова уснул, а проснувшись поутру, никак не мог припомнить свой непонятный, извилистый, как тропинка в чащобе, сон.

… - Сюда идет князь Галатиль, сын Галадона! - торопливо сообщил слуга, сунувшись в приоткрытую дверь.
Гилмор кивнул и полез головой в накидку темно-серого шелка. Второй слуга тут же принялся застегивать ему на плече серебряную пряжку-брошку с изумрудами.
Галатиль явился в сопровождении желтоглазого, острозубого слуги-увале, легкие, как пух, черные волосы которого были собраны в хвостик-султан на макушке. Увале радостно тащил черный лаковый ларчик с обычными гостевыми подарками: полированными яшмовыми бусинами, гематитовыми плиточками для прижимания бумажных свитков, серебряными фигурками лис и оленей.
Увидев скалящегося увале и мрачноватое посверкивание рубинов на серебряных запястьях своего гостя, Гилмор едва удержался от вздоха горя и разочарования: только вассалы короля носили рубины и держали в слугах увалеар, по рассказам, поселившихся с разрешения Лиса на землях вокруг Дун Мора. Но делать было нечего - Галатиль, приветливо улыбаясь, произнес приветствие:
- Честь и удача тебе, Гилмор, сын Гилмира! Давно мы не виделись, почти со Времен Бегства, когда Эрегион пал.
- И тебе привет, князь, - отвечал Нолдо и жестом указал гостю на кресло, обложенное мягкими подушками.
Галатиль сел в предложенное кресло, Гилмор опустился в такое же кресло напротив, и слуги тут же подали вино и печенье. Увале, повинуясь знаку хозяина, скромно присел на ковре в углу.
Обменявшись подарками и учтивыми вопросами, оба помолчали, а потом Гилмор сказал:
- Галатиль, в Эрегионе ты был мне другом. Когда мы бежали в горы через зимние перевалы, мы делили хлеб и тепло костра.
- Я и сейчас тебе друг, - едва заметно улыбаясь, ответил Синда.
- Тогда помоги мне сейчас.
И Гилмор рассказал ему о посольстве, гневе короля и исчезновении Эоху Айрема, опустив, естественно, все связанное с тайным письмом под печатью.
- Что с моим спутником? - спросил он, закончив рассказ.
- Не стоит тебе о нем беспокоиться, - улыбнувшись, ответил Галатиль.
Гилмор вскинул на него настороженный взгляд.
- Он в безопасности, - все так же улыбаясь, продолжил Синда.
- Это тебе Фуамнах сказала? - прищурившись, спросил Гилмор.
- Фуамнах - хитрая и коварная женщина, - осуждающе покачал головой Галатиль, - никто не может ничего запретить заклинательнице, королеве и влюбленной девушке.
Гилмор понял, что дальнейшие расспросы сейчас бесполезны: Галатиль наговорит ему кучу этих непонятных синдарских словес, вроде трех птиц, которых нельзя сбить одним камнем, копья без острия, короля без дворца, разгадки без ключа и прочих единорогов без задних ног, которыми обычно разражается персонаж дориатских романов, когда с ним должно случиться что-нибудь важное (у него должна родиться дочь, подохнуть корова или сбежать жена). При этом Гилмору, когда он абзацами читал в книгах эту совершенно бессвязную риторическую чепуху, всегда оставалось непонятно, какое отношение вся эта словесная белиберда имеет к рождению дочери, погибели коровы или убеганию жены. “Особенности национальной синдарской литературы”, говаривал его знакомый Нолдо-филолог и выразительно крутил пальцем у виска.
- А что твои домашние, Галатиль? С тобой ли они? - решил переменить тему разговора Гилмор.
В ответ Синда вздохнул и покачал головой.
- Что с тобой, Галатиль? - незамедлительно встревожился Нолдо.
- Мои дети причиняют мне несчастье, горе и страдание, - снова вздохнул Синда.
- Твои дети? У тебя же был только сын! - удивился Гилмор, а Синда полным печали голосом сказал:
- Лучше был так оно и оставалось. Мой сын растет оболтусом и не желает учиться, а моя дочь, Каэр, только и знает, что пялиться с балкона на проезжающих рыцарей и не рыцарей, и путается с приблудными чужаками. Король хочет оказать ей такую честь - взять ее в свой дом! - а она, зараза, такой чести не желает и грозит заколоться, отравиться и сбежать из дома, а вокруг меня даже слуг нет, чтобы приказать им пойти и плюнуть на нее!
Тут Галатиль закрыл лицо руками и зарыдал. Картина ужасающего запустения и печали, им нарисованная, могла растрогать даже придорожные камни, и Гилмор заплакал вместе с гостем. Сделав несколько положенных всхлипов, он отнял ладони от лица и приказал слугам принести смоченный в лимонной воде платок для алора Галатиля. При этом Нолдо чувствовал, что попал в традиционную историю о суровом отце и непокорной дочери: в романе “О Лютиэн Плясунье” король Тингол именно в таких выражениях сетовал на неразумие дочери, делящей ложе со смертным мужчиной, и заканчивал свою речь совсем как Галатиль, уже утерший глаза платком:
- Где я возьму волшебство для врагов, если у меня нет магии для послушания детей?!
Поговорив еще немного о других, не столь печальных вещах, оба эльфа поднялись, и Галатиль стал прощаться.
Когда же Синда в сопровождении увале скрылся за дверью в соседний внутренний дворик, Гилмор плюхнулся обратно в кресло, вытер рукавом лоб и признался себе, что если кто и выручит Эоху Айрема и все их посольское предприятие, то только он сам, Гилмор, сын Гилмира, по прозвищу Холодный Ручей.
Тут за дверью послушалось легкое шуршание множества юбок тонкого полотна, и на порог вступила золотоволосая женщина в пышном желтом платье с открытыми плечами и глубоким вырезом. Как и предательская Фуамнах, незнакомка не носила покрывала и кривила густо накрашенные губы в насмешливой улыбке. Поигрывая завязанным под грудью в узел длинным жемчужным ожерельем, незнакомка пристально оглядела Гилмора и спросила:
- Хочешь узнать больше, чем знаешь?

… - Ты ведь верный слуга своей госпоже, разве нет, Гилмор?
Вопрос задавала та самая золотоволосая женщина в желтом платье, оказавшаяся служанкой Фуамнах, что, впрочем, Гилмора не удивило. Кроме нее, в небольшом, отгороженном от внутреннего двора шелковым пологом зальчике, на разбросанных по коврам подушках сидели сама Фуамнах, давешний кареглазый и золотоволосый Синда (его звали Эйвир), сменивший свой черно-зеленый наряд на просторное зеленое одеяние, и еще один эльф, присутствие которого Гилмора немного озадачило. Дело было в том, что болезненно бледная кожа, длинные черные волосы и темные глаза выдавали в Киаране (так звали эльфа) одного из Нолдор. Однако само это непонятное и непереводимое на Нолдорисса имя (“Где-то я его уже слышал”, быстро подумалось Гилмору), одежда (он единственный из присутствующих одет был чуть ли не как слуга или крестьянин, в простую светлую рубашку и шерстяной килт), манера держаться (Киаран избегал глядеть собеседнику в глаза, и его тонкие нервные пальцы беспрерывно подергивались, ощупывая воротник рубашки), - все это как-то не вязалось с обычным обликом Нолдо-советника на службе у синдарского владыки.
А позади всех, на небольшом возвышении у стены, в низком креслице сидел сам Трандуил. Пробивающийся сквозь тонкую ткань занавесей дневной свет не доставал даже до края ковра, лежавшего у него под ногами, темная простая одежда сливалась с полумраком, выделялись лишь бледное лицо, в тени еще более худое, с темными кругами под глазами, и белые-белые руки, неторопливо очищавшие апельсин. Трандуил, казалось, целиком был поглощен извивами сползавшей золотой шкуры и молчал, так что считалось, что короля в зальчике как бы и нет.
Гилмор приметил, что непонятный Киаран тоже держится в тени, словно избегая границы света и тени, и ответил белокурой красавице:
- Мой род всегда служил даме Галадриэль-Алатариэль.
Тут заговорил Киаран, мягким, негромким голосом:
- Когда ты говорил с королевой в саду, Гилмор, ты вел себя либо как верный слуга своей госпожи, либо как умный Нолдо. Если ты был верным слугой своей госпожи, то ты бы отдал янтари, пересказал последние новости и уехал, так и не зная, зачем приезжал; но если ты был умным Нолдо, то не стал бы уезжать, не выполнив данного Галадриэлью поручения. Почему же ты не уезжаешь, Гилмор?
- Я, господин Киаран, приехал сюда не один, и, умный или верный, не один и уеду, - Гилмор произносил эти слова голосом спокойным, почти равнодушным.
- Если ты, Гилмор, верный слуга своей госпожи, то ты выполнил свое дело и можешь уезжать, так же как и Эоху Айрем, у которого также не осталось больше никаких дел к королеве. Но если ты считаешь себя умным Нолдо, то оставайся в Тавробеле. Но знай, что ты вряд ли найдешь столь же умного помощника. У старых друзей иногда оказывается очень короткая память.
“Или своих дел по горло”, с жалостью подумал Гилмор о Галатиле и, холодно усмехнувшись, проговорил:
- Что ж, тогда мне остается надеяться лишь на свой разум.
- Или на посольскую неприкосновенность? - вкрадчиво спросил Киаран.
- Ты мне угрожаешь? - ответил Гилмор вопросом на вопрос.
Трандуил поднял голову и внимательно посмотрел сначала на Киарана, потом на Гилмора. А потом покачал головой и поднял на ладони ободранный, готовый распасться на спелые дольки плод:
- Гилмор, в одной умной книге я когда-то читал, что у южных народов апельсин считается символом брака и супружеской верности. Иногда мне кажется, что цветок апельсинового дерева стал бы для моей королевы лучшим подарком, нежели привет, зарок дружбы и янтарное ожерелье с подвесками, что ты ей привез. Однако я не могу увидеть ничего плохого в том, что верный слуга своей госпожи передает от нее привет и подарки другой госпоже. Так вот, Гилмор, если вдруг окажется, что ты привез еще что-то, тобой не названное, то я уже не смогу считать тебя послом и верным слугой своей госпожи. И тогда ответь мне, умный Нолдо, сколько шагов по садовой дорожке ты успеешь сделать после того, как отдашь королеве не названный тобою предмет?..

Comments

у меня стойкое ощущение, что Гилмор попал в Неблагой двор О__о

но какое же вкусное повествование, ммм *__*
Аллюзия, такскыть, была-с, да-сс:)
Рада, что нравится:).
мне так понравился весь этот пышный церемониал, прям слов нет :3
О да, там у нас была целая система воззрений и обычаев подведена под это дело:)).
Ой, кстати, насчет востока! А ведь Тавробель-то списан с Альгамбры!:))) прямо как ас-Сурайа в Ястребе!:)
ух ты *__*