?

Log in

No account? Create an account
шевелявка-2

Хроники театра Карабаса-барабаса-3

Свет слепящий - висели какие-то чертовы, не разбери-поймешь, светильники под потолком на железных цепях, грозди кристаллов, собранные словно паучьи глаза. Я их горящими не видел, при факелах смотрел на место смерти. Свист и рев оглушающий, даже сквозь шлем. Ввысь со всех сторон уходящие ряды скамей - черным черно от народа. Каменный высокий барьер с сеткой поверху - на месте.

Орут, кидаются семечками, монетками, еще какой-то неопознанной фигней.

А с другой стороны песчаного круга мнется парнишка человеческий. Высокий для них, но мне по плечо. В этой тяжелой их, мелкими кольцами плетеной кольчуге поверх грубой куртки. В каких-то кое-как примотанных к ногам башмачонках. В одной руке - деревянный щит, бронзой окованный, когда-то красным был, в другой - мечик невзрачный. Шлем - котелком, глаза - как блюдца от страха. Потому как перед ним стоит чудище шести с половиной футов ростом, да еще в шлеме с гребнем, сверкает броней, а в руке удерживает клинок в пол его, парнишкиного, роста.

И тут мне подумалось: “А ежели он от меня круги начнет по арене наматывать? Что тогда?” Вздохнул, и сложил щит на песок. И шлем отстегнул, положил рядом. Вроде как в таком виде я не слишком смахивал на осадную башню. Перехватил меч поудобнее, и пошел к пареньку. А что мне еще было делать?

Иду к нему через всю арену, поймал глазами его глаза. Люди говорят, что у нас завораживающий взгляд, поэтому законом запрещено было человеку смотреть в глаза. Иду и требую с горе-воина: “Стой на месте, умри со славой”. Он стоит, таращится на меня, приближающегося, сглатывает судорожно. Но не бежит. Иду, ор стоит вокруг оглушающий, но вдруг слышу явственно - на Нолдорисса кто-то орет: “Кретин! Ох, и кретин ты!” И еще что-то, не разобрать. Смотрю в бок - в барьере перерыв, и в том проеме, забранном решеткой, беснуются мои собратья. Орет Геллен. Надрывается. Позорит. “Сам”, думаю, “ты кретин”.

Иду, а Гуляка с каждым шагом все неподъемнее. А я - все злее. На Гуляку. На устроителей этого зрелища омерзительного. На парня - хоть бы кинулся на меня. Я подошел на пять шагов, и опустил глаза. Тут парнишку отпустило, и он с заполошным криком ринулся на меня, размахивая своим мечиком. И на том спасибо, что не от меня. Мы едва обменялись с ним тройкой ударов, как я его зарубил. Надо мной - свист зрителей. Брюхо в белой накидке - в кровище.

И вдруг начинает петь рог. Долго. Протяжно. До мурашек по спине. Оглядываюсь на то место, где оставил щит со шлемом, и все разом становится мне ясно. На том конце, где я кучкой все сложил, раскрыты уже правые ворота. И из них выезжает огромный, зверовидный парень-полуорк верхом на таком же, под стать, верховом волке, с кривым мечом у пояса. А следом бежит еще один ублюдок из той же породы, и у него метательных дротиков некрупная связка. Бежит, естественно, отсекая меня от доспеха.

И против сей замечательной пары стою я. Без щита, чтобы от дротиков закрываться. Без шлема. Одно слово - кретин.

Тут я страшно разъярился за такой бесстыдный обман - сказали двое, вышло трое. Если, конечно, считать волка, а считать его следовало - он уже подгонял ко мне легкими такими, летучими прыжочками. А мириля у меня, понятное дело, нет - вместо щита закрыться, ударить Силой на расстоянии. А чудес в Ангбэнде не бывает. Тот, что с дротиками, забегает слева. Швыряет - я уворачиваюсь, падаю, качусь по песку. Но если встану и буду стоять, попадет в меня точно.

И я вскочил, и кинулся, злобный, навстречу полуорку верхом на волке. Второй дротик пролетел мимо, тут подоспел поганый всадник, я отскочил вправо, их пропуская, и он, накренясь, потянулся за мной - достать и рубануть сверху. И вот тут случилось нечто из ряда вон выходящее - у засранца, видно, лопнул ремень навроде подпруги, за который он держался при езде, и он, как тянулся ко мне, уже готовому к отражению, так и рухнул на мою сторону. И даже волка с собой завалил. Я бросился следом, и пока они там копошились, полосовал, куда ни попадя, сплеча. А поскольку я увлекся, то пропустил третий дротик, который метил мне, скорее всего, в горло либо в голову, а попал прямо в грудь, и меня перекинуло на спину с какой-то невообразимо ужасной силой, то есть я приземлился в своей излюбленной позе - на жопу бац, а ноги кверху. Из меня на мгновение вовсе вышибло дух, но нагрудник - наверное, он был все-таки с заклятьем крепости на железе, хотя рун я не видел, ни в хен, ни так - выдержал, хоть и промялся. Не знаю, как не сломало мне грудину, видно, легковат был дротик. Гуляка, несмотря на всю свою безразличную вредность, из руки не выскочил. И еще мне повезло: как рассказывали мне после разлюбезные собратья, поганый ассистент опочившего наездника сильно перетрусил, потому как видел, что я шевелюсь и живой, но подойти близко и добить опасался, и бегал, как гиена, кругами. А к тому времени, как герой этот набрался храбрости, я отдышался, а он подошел слишком близко. В чем сильно ошибся. Я видел и чувствовал его, вонючего, ухмыляющегося мерзко, и, улучив момент, собрал внутри всю свою свирепую ярость, вскочил на ноги и бросился на него, как мне казалось, быстро, а на самом деле заплетаясь ногами. Но он и того, видно, не ожидал, закричал от ужаса, швырнул дротики наземь, но удрать не успел, так как вдруг, неожиданно для себя, остался без головы.

С проклятиями я оттирал залившую мне лицо кровь, слышал, как беснуются зрители, в лоб мне попало вишневой косточкой. Не знаю, что со мной произошло, но во мне вдруг открылось второе дыхание, словно я глотнул того жгучего зелья, каким дед пользовал меня после порки - в голове звенела пустота, в теле переливалась гибкость, а уж свирепее я был - дальше некуда. И я не стал дожидаться рога, а побежал что было сил к оставленным в припадке кретинства шлему и щиту. Я уже все застегнул и вскидывал на руке щит, когда затрубили снова и из северного выхода, из которого выбегал и парнишка, показалось трое здоровых, но совершенно человеческих парней. Все, как один - смуглые, коренастые, невысокие ростом. Все - в кожаных панцирях с железными нашитыми пластинами, и в гладких шлемах с железным обручем, с небольшими круглыми щитами, деревянными, тоже обшитыми кожей. У одного, помню, было копье, у остальных - кривые мечи. Но в той схватке не было уже ничего знаменательного, так как я разогнал, раскромсал, раскидал и порубил на части эту щирую рать. Я проскочил сквозь их строй, крайнего, мешкавшего вполоборота, сбил с ног сразу, а с двумя остальными разбирался чуть подольше, пока не перерубил копье, и не отсек руку с обломком у того, кто это копье держал. Щит мой выдержал до конца, и даже вмятин на нем осталась всего-то пара.

Так что в тесный загончик, из которого выходил, я вернулся гордым, правда, немного ковыляющим победителем. И еще дышать было трудновато. Меч у меня тут же выхватили, а я стою и думаю: “Надо же, повезло мне с тем верховым орком”. И вдруг меня как обухом по затылку треснуло - повезло мне? Мне - повезло?! Да мне же повезло!!!

Меня так поразила эта мысль, что я пихнул хлопочущего над рукавицей раздевальщика, и стукнул себя по лбу. Они переполошились, стали стражу звать - а я стою, и, как идиот, улыбаюсь. Стражник даже сплюнул, как меня увидел. Вид у меня был, наверное, замечательный: накидка вся в крови (чужой, не своей, меня только чуть над локтем зацепило вскользь), в серо-розовых кусочках мозгов чьих-то, даже с волосом кое-где прилипшим, перчатка правая с кожаным рукавом и вовсе заскорузли, а на лице - светлая радость. Я бы тоже сплюнул.

Не знаю, спас ли меня дедов наговор, или проповедник тот нежданно скончался, не вынеся нашего нолдорского упрямства, или я сам разъярился сверх меры, а тот полуорк жил оболтусом и не смотрел за сбруей - но злополучие меня потеряло, вместе с кровью ушло в песок на ристалище и более меня, дурака, не тревожило. После этой схватки меня прозвали Счастливчиком.

Через день, когда я снова вышел размяться (долго отлеживаться нам не позволяли, синяки и ссадины в счет не шли), ко мне подплыл Геллен и заявил:

- Ну что, Жопа Книзу-Ноги Кверху, я вижу - тебе подвалило нежданное счастье. Вообще-то, благородные кретины здесь не задерживаются.

Меня глодало желание наставить ему под оба глаза памятные синяки. Но я уже подставил обе ладони под капающую на меня удачу, и не хотел ее расплескать из-за какого-то там сукина сына. И я ограничился ответом:

- Ты бы, грошовый умник, повторил, как слово “рыцарь” Тенгваром пишется.

Геллен обиделся страшно, и мы с ним несколько лет после этого ни словом не перемолвились. Поговорили, называется. Однако ж и я после первого моего боя охладел к благородным замашкам, и не выпендривался более, искушая судьбу и раскидывая части доспеха по ристалищу. Очень уж горькая мне преподалась наука.

А еще через два дня случилось знаменательное - ко мне снова наведался дед. Вообще-то я ждал его раньше - все ж таки он оказался главным моим радетелем. И когда стражник снова вывел меня из камеры и повел в приемную, я уже не удивлялся. Правда, немного странным было то, что наручники на меня не надели. А потом, когда подошли к приемному залу поближе, я себе уяснил причину и дедова опоздания, и такого доверчивого к себе отношения. Потому что из-за двери доносилась раздольная пьяная песня, и не на порченом ангбэндском койне, а на родном дедовом языке, которого я не разумел вовсе. Но песни такого рода были мне знакомы по фольклорным экспедициям в деревни людей, проживавших в Таргелионе: “Быва-а-лоча, упьюся-я-я, а после в се-е-еновале-е-е…” И так далее. Или еще: “Раньше де-е-евки были с жопой, а но-о-оне без жопе-ей…” Сейчас звучало нечто похожее, сомневаться не приходилось. Когда же я вошел, и поглядел на своего благодетеля, то сразу осознал: весь остаток дня после игр и четыре дня после того дед радостно, разудало и беспробудно пил. Сейчас он тоже был хорошо под мухой, в одной руке он держал стакан, а в другой - бутыль с той самой горячительной жидкостью, которую явно использовал сейчас не как медикамент. К поясу его пристегнут был солидно наполненный кошель. Завидев меня, дед радостно всколыхнулся, раскинул руки с бутылью и стаканом, и заорал:

- Голуг! Вражина мой ненаглядный! Живой! А уж здоровый ты у меня, что твой кабан! Как ты их на арене расх…рил! Хрясь мечом - и нет волчьей лапы! Хрясь еще - и голова бряк, укатилась! Хрясь - и пополам!

Хотел утереть радостные слезы, но осознал, что бутыль со стаканом мешают, поставил их на скамейку, поменял их местами, и снова получил те же бутыль со стаканом в обеих руках. Озадаченный таким оборотом дела, дед покрутил головой - чудеса, мол - и пошел к нам, терпеливо за ним наблюдающим, не отпуская ни малый, ни большой сосуды. Дух от него шел такой, что пить было не нужно, птиц на лету бы сбивало. Подошел, глянул на стражника, дернулся было за кошельком, но наткнулся на сопротивление стакана. Тут он просиял и сказал твердо стражнику:

- Подержи.

Отдал ему стакан, влез в кошелек и, покачнувшись, сказал:

- На тебе грошик, мил человек.

И положил тому на лапу серебряный кругляш в три полных йорри весом. Я понял, что дед меня любит и обожает, как родного сына и даже больше - таких “грошиков” у него был полон кошель. А дед икнул, твердо передал мне бутыль, и, обеими руками ухватив стражника за щеки, запечатлел тому на роже благодарственный поцелуй. Отлип и сказал, снова в кошелек ныряя:

- На тебе еще грошик, мил человек. Не забижай мово вражину.

Икнул ещё и пал в мои объятья.

- Голуг! Вражина огнеглазая! Я ж тебя обожаю!

Бутыль я держал на отлете, а другой рукой поддерживал хрупкое дедово равновесие. А он отнял голову у меня от груди и посмотрел умильно снизу вверх, лицо задирая:

- Выпьешь со мной?

- Извини, дед, - говорю, - у меня сейчас тренировка.

- Правильно, - сказал дед и поднял вверх палец, - Тренировки не пропускай. Я в тебя верю.

Забрал у меня бутыль, у стражника - стакан, налил твердо, о край не стуча, салютнул мне, сказал:

- Твое здоровье, Голуг.

И выпил единым духом. Сморщился, рукавом по носу провел и говорит:

- Смотри, удачу не искушай - отвернется. Я тебя на семь сотен лет заговорил, с запасом, но береженого - сам знаешь. Ну, бывай, вражина. Знай, на следующих боях я тридцать к одному на тебя поставлю.

И пошел. Дальше пить.

С тех пор случалось многое - и раны, и ссоры с сородичами, и приходы довольного, богатеющего деда. Кто-то погибал, кто-то держался, приходили новички. Только везло мне по прежнему неизменно. И вот еще что - Гуляка оставался ко мне так же неизменно, презрительно холоден. Ничего не помогало: ни нежное, почти благоговейное ухаживание - с замшей, с драгоценным петролеумом; ни регулярные - в среднем раз в месяц - кровавые трапезы. Ноль внимания. Шваль рудничная - таков был неизменный вердикт моего меча.

И только один раз случилось нечто, чуть было не пересилившее сиянье моей благоприятной звезды, но и то обернулось оно к лучшему, к вящей надежде на то, что справедливость в мире - есть, и что Валар за ней даже в такой пропащей дыре, как Ангбэнд, присматривают. А нужно сказать, что время от времени выходили против нас не только орки, люди (такие же, как мы, подневольные), всякие звери и мерзкая нежить. Время от времени до схватки с умелым противником снисходили гвардейцы Аст Ахэ, прозванные в народе “черно-серебряными” за цвета своего Учителя и Властелина. Они, надо сказать, в отличие от прочей мерзкой и просто дурной или продажной швали и наемников служили не за страх, а за совесть. Вернее - из любви, уважения и обожания к Нему, к ненаглядному Учителю. Хуже их не было никого. Что же касается исхода этих поединков, то сразу скажу: никто для нас статью закона о рабах менять не собирался - всякий раб, убивший свободного, карался медленной и мучительной смертью. Вид казни оставлялся на усмотрение палачей-орков. Так что у нас был самый настоящий выбор: либо сдирание кожи заживо начиная со ступней ног (или же распарывание живота и запускание в кишки голодной крысы, или же поджаривание на кипящем масле) - либо совершенное благоразумие и скромность. Мы вели себя благоразумно, хотя руки чесались страшно. Черно-серебряные тоже дрались снисходительно, и не лютовали особо. Все по правилам - нашим, до трех ран. Все чинно-благородно. Им вообще нравились эти слова - честь, благородство. Они часто их повторяли. А еще - они по-настоящему хорошо дрались. Поговаривали, что у себя, в Верхнем Городе, они тренируются на пленных из наших. Из собственного опыта могу добавить, что, по всему судя, у них не только “куклы”, но и мастера мечей были и из Нолдор в том числе. Потому что на многие наши финты и уловки они были хорошо, слишком даже хорошо натасканы.

Так вот, вся эта чинно-благородная бодяга тянулась долго, даже на моей памяти долго. Пока не случилось нечто совершенно знаменательное. Началось все с того, что привели новичка, от которого мы и узнали о гибели короля Ородрета и о падении Нарготронда. Парня захватили буквально на днях, во время взятия крепости. Выглядел он, как и положено новичку: глаза круглые, от зрачков темные (“вы не можете, не можете делать этого со мной!”), взгляд блуждающий, с безуминкой (“яду мне, яду!”), одежда - еще своя, роскошная, шелк с вышивкой - разодрана (руки заламывают, и р-раз - ворот напополам: “Игде тут у него колдовской камушек?”, и потные лапы по телу), ухо в крови - серьгу выдрали, бок кровавой грязной тряпкой перевязан, и, естественно, от синяков пегий. Такой вот типичный портрет. Звали его только плохо - Иртан, но почему плохо - расскажу дальше. Мы поморщились и попросили его зваться как-то по-другому. Он назвал эпессе - Эктенор, и мы успокоились. Так вот, Эктенор сразу показался нам несколько странноватым парнем: очень уж долго он отходил и привыкал. Мы только плечами пожимали: да, когда гонят сюда, больно хлещутся кнутами, пинаются ногами и называют разными нехорошими словами, но чего ж спустя две недели сидеть букой и таращиться невидящим взором в пустоту, бормоча имена чьи-то? Все, раны затянулись, надо жить как-то, а не таращиться. Тогда Эсгель подлез к нему и давай выспрашивать. Выспросил он следующее: когда морготовские войска обшаривали, разоряли, поганили и всячески захватывали крепость, Эктенор успел туда домчаться с поля битвы на Талат Дирнен, хотел семью - жену, дочку, мать - спасти. Домчаться успел до того, как черные ворвались в Нарготронд, но вывести никого не успел и дрался с врагами на пороге своего нехитрого жилища-норки до последнего - то есть до накидывания сети и оттаскивания с порога в сторону. Предводитель черных - черно-серебряный элегантный хахаль (на этом месте Эктенор начинал плакать) - наскучил, видно, погибелью своих подчиненных и приказал парня держать, а женщин, которые тряслись и вскрикивали от ужаса в глубине беззащитного покоя, приказал оркам изнасиловать перед его, Эктенора, глазами, а потом - горло перерезать. Обычная военная история. Женщины кричали и бились отчаянно, четверо здоровенных мужиков держали парня. Я видел плечи Эктенора, когда его привели к нам - на каждом явственный, багровый след от цепких пальцев, от удерживающей крепко пятерни. Женщин убили, его угнали в плен. Он плакал: “Лучше бы меня на поле битвы захватили, я бы ничего этого не увидел тогда, и не помнил ныне”.

Так вот, в один прекрасный день Эктенора в очередной раз поставили на бой. И выходит против него вот такой вот черно-серебряный элегантный хахаль из гвардейцев. Эдак неожиданно, сюрпризом для публики. Мол, со свежим, предыдущими поединками не утомленным альвом нам гораздо интересней драться. Мы сидим в своем “зрительском” загоне. Нам тоже интересно. И вдруг видим: наш Эктенор, чудило-мученик, застывает на месте, пристально в своего противника вглядывается и вдруг - посреди всего этого огромного круга! - валится на колени, запрокидывает голову, раскидывает руки со щитом и мечом на стороны и орет вверх с дикой радостью: “Валар светлые! Спасибо вам от меня!” Все обалдевают (в том числе и черно-серебряный хахаль), а Эктенор резво вскакивает на ноги, скидывает с руки щит, отстегивает шлемную завязку и голову обнажает, чтобы черный его узнал - забрало у шлема низкое, только губы с подбородком различаешь. Так вот, скидывает Эктенор шлем и говорит: “Узнал ты меня, выродок сраной суки?” То есть он, конечно, мог как-то по-другому спросить, но мы за зрительским гулом представили себе вопрос именно так. И видим, что черно-серебряный признал. Осклабился. Ухмыльнулся. Сказал что-то мерзкое. А Эктенор, на его мерзкое урчание положа, вознес еще раз хвалу Валар. И бросился на своего смертного обидчика.

Что тут началось! Слов моих нет сказать, что тут началось! Крылатая сеча, битва великая, яростная и праведная в гневе! Я не знал даже, что найду такие слова для мерзкого нашего бултыхания на сем позорном ристалище. А ведь случилось. Явилось взорам. Потрясло тысячи душ. Черный бился хорошо, очень хорошо - сразу было видно, один из первых воинов вышел на поединок. Но у Эктенора были крылья за спиной. Крылатый гнев, и дух победы. Ведь он мстил за близких.

Не знаю, отчего они тот поединок дали завершить и не остановили. Может, не верили в то, что раб позорный сможет на такое дело решиться. Может, не верили, что хахаль перед каким-то альвом обделается. А может, из соображений приличия - раз уж встал, так сражайся. Но вот мы видим, что черный начинает сдавать. Терять удаль. Темп сбавлять. А Эктенор - как лев, как орел, когтит его беспрестанно и в ярости кричит:

- Это тебе за Альмиэль! За Лилиан! А это за матушку мою, госпожу Иорвен!

Гоняет черного по арене, как козу. Подгоняет к нашей решетке, мы - голосить, руки тянуть, верещать несусветное:

- Ближе, ближе гони, Эктенор! Мы его хоть защиплем, хоть укусим, хоть клок мяса вырвем!

Совсем подурели, опьянели, голову повело. Как будто ни одной книги в жизни не прочли, а всю жизнь носились по холмам голодными псами. Мыслители, художники, книжники - никого не осталось в тот страшный миг, мы были - гнев. Без примесей. Без прикрас. Никто бы меня тогда не признал, филолога-фольклориста в мирное время. Впрочем, никто бы меня не признал и после первого ангбэндского допроса. Ну, ладно.

А Эктенор меж тем загнал черного на самую середину арены. Вышиб у него меч из рук. Опрокинул наземь. Приставил меч к горлу.

И в тот миг случилось нечто, что заставило меня поверить, что все это - чудо. Знак нам. Наподобие Валакирки. А заставило меня поверить даже не то, что Эктенор победил, и даже не то, что ему победить дозволили. Нет. Просто в тот миг, когда Эктенор приставил к горлу черного меч и заговорил, воцарилась над ареной оглушающая, непривычная, небываемая тишина.

И Эктенор сказал:

- Предлагай мне золото.

А черный, со скрипом зубовным:

- Предлагаю тебе золото.

И Эктенор говорит:

- Предлагай мне все, что я захочу.

И черный, с надеждой:

- Предлагаю все, что захочешь!

И Эктенор сказал:

- Верни мне мою семью, сукин ты сын!

И пронзил ему черное, поганое сердце.

Я подумал: “Увидел явление справедливости, и могу умереть теперь с радостью”. Но потом одернул себя - нет, надо еще пуще за жизнь цепляться.

Прошел страшный миг.

И мы подумали, что рухнет сейчас гадкая эта шарашка. Крик начался. Визг. Свист пронзительный. Рев рогов оглушающий.

Они, гады, поняли, что Эктенора живьем с ристалища не сведут. И подло крадучись, подошли на выстрел и расстреляли победителя из арбалетов. Мы могли только орать и биться в решетку, как звери в клетке. Мы предлагали им, позорным ублюдкам, у нас отсосать и в женские юбки обрядиться, потому как штанами прикрывать все одно нечего. Мы орали:

- Стыд-позор вояки! Сражайтесь как мужчины!

А они убили его. Поволокли истыканное стрелами тело прочь с арены. А черного чуть ли не на руках унесли верные соратники. Чинно-благородно. С эстетством. Как великого павшего воина. Жаль, не доплюнуть было.

А вечером, при ночном обходе, слышим мы у соседних камер голоса и шум взволнованный. Вскоре и перед нашей решеткой показался стражник, рожа радостная, ухмыляется, ключами по прутьям решеточным постукивает. Мы его вопрошаем:

- Что за шум? Чем вызвана такая радостная ваша улыбка, сэр?

А он нам, злорадствуя:

- Неужто не слышали? Вешать вас всех с утра будут. Допрыгались, сукины коты. Все, теперь в петле прыгать будете.

И, пожелав нам таким замечательным образом спокойной ночи, удалился.

Взволнованные до крайности, ждали мы утра. Но утром вешать нас не пришли. И днем не пришли. И вечером тоже. А поздно ночью узнали мы такие новости: действительно, гвардейцы из числа друзей убиенного хахаля потребовали для нас позорной рабской казни. Для всех, чтобы неповадно было тем, кто нас сменит, сердца рыцарей Аст Ахэ на арене пронзать. Дело решалось аж в самом Тронном Зале. Пред лицем Самого. Отстоял нас главный смотритель Шандор (он давно уже на этом посту сменил Вадаха) и некоторые очень влиятельные лица из знати - любители боев и держатели-вкладчики Арены. Они и заявили ходатаям нашей гибели:

- Вы сначала какое-ни то поселение их новое разорите, тот же Гондолин их легендарный, к примеру, а потом казней поголовных требуйте. Сначала наловите их нам столько голов, сколько у нас там в клетках сидит, а потом мы решим вопрос с наказаниями.

Моргот кивнул, и правота осталась за любителями спортивных игр.

Только вот странно получилось, что из черно-серебряных хахалей охотников на арену выходить стало все меньше и меньше, а после и вовсе не стало. Видно, каждый перед выходом стал прикидывать, сколько девиц и дам он замучил на глазах отцов и мужей, и боялся попасть, как давешний хахаль, на такую страшную измену - вышел покуражиться, а оставил голову неожиданно. А может, мы их доконали. А мы доканывали - становясь перед ними, отгибали на ладони средний палец и показывали, руку сгибали в локте и показывали, по заду хлопали, перегнувшись. Мы их после того позорного расстрела ни в грош ни ставили. Презирали свирепо. И они отступились. Терзали наших только у себя в Верхнем Городе. Не у всех на виду, если что.

Прошли новые игры, я на них дрался, а после, день этак на третий, пришел ко мне дед. Ему уже к тому времени было под семьдесят, но держался он бодро. Стал он к тому времени солидным, хорошо одетым господином. Купил корову, домок, несколько акров земли. Скотины мелкой - тоже купил. А сейчас пришел, сел в приемной на скамью тихо, меня рядом посадил, оправил одежду и сказал:

- Вражина, рейтинг твой стабильно карабкается вверх, и везучесть твоя весьма прибыльна.

- Дед, - говорю, - не темни. Говори, что хотел.

А он мне:

- Не залупайся, - помолчал, и выдал:

 - Я, вражина, рабыню купил.

У меня челюсть отвисла. А он зажмурился и мурлычет:

- Ох, - говорит, - вражина, баба у меня теперь - мечта, а не баба! Жопа -во, - и руками показывает объем бочки многоведерной, - Тугосисяя, лицом - красная, одно слово - мечта! А полы как скребет, а похлебку баранью как варит - закачаешься!

Я прибрал челюсть и говорю:

- Дед, в твоем возрасте вредно уже… тугосисих…

А дед мне:

- Я попервоначалу тоже так думал! А потом смотрю, у меня - во!

Показал, чего “во!” от чресл, и заявил:

- Не поверишь, вражина, я на двадцать лет как бы моложе стал.

Я только головой покрутил, и стали мы прощаться.

С тех пор он заходил часто, рассказывал о своем семейном счастье. А однажды прошли игры, а он не пришел. Прошли вторые - и снова нет его. Я подумал - пригрелся, наверное, со своей тугосисей симпатией, даже на игры не ходит. Так я думал и после третьей, и после четвертой, и после пятой игры, а после задумался сильнее и посчитал дедовы годы. И все понял.

А после того, как осиротел, огляделся кругом и еще одно понял - из тех, кто с моего прихода был на арене, остался только я. И Геллен, правда. Одни мы с ним как-то слишком зажились на свете, а все остальные либо погибли, либо… Ну, ладно, обо всем по порядку. Так вот, я выжил, потому что везучий. Геллен - потому что был сукин сын, каких мало. Он, наверно, тролля закусал бы насмерть. Впрочем, если бы спросили Геллена, он сказал бы про меня то же самое. Новый смотритель, которому я остался в наследство от Шандора, взял меня на заметку, и выпускал реже, чем других. Наверное, опасался искушать судьбу. Он сам играл по крупной, пускал слухи, что Счастливчик срежется, а сам ставил на меня неизменно. И неизменно выигрывал.

Такая мерзкая жизнь тянулась до самого рокового года падения Гондолина. Весть эту мы встретили громким воплем и плачем. Ничто не могло укрыться от Его поганой руки, все сокрушалось и гибло в пламени. Мы горевали безмерно о городе Тургона. Была одна светлая легенда, и та погибла. Некоторые даже в этот город не верили, а в легенду верили, и вдруг раз - и такие вести приходят. И, естественно, приводят Нолдор оттуда. Нолдор как Нолдор, только выговор странный.

И вот после гибели Гондолина стало все как-то меняться.


Comments