?

Log in

шевелявка-2

продолжение хренотени

 

А через два дня дед отвел меня к покупателю. Господин Вадах, главный смотритель арены, оглядел меня придирчиво, пощупал мышцы и сердито сказал деду:

- Ты кого мне привел, лукавый сын мохнатого шайтана? Он же на ногах не держится. Ткни его пальцем - и он повалится как гнилой плетень.

- Вы, благородный господин, не смотрите, что он хворый, - дед твердо стоял на своих пятнадцати серебряных монетах полновесной чеканки, - Ежели его сильно не мордовать, он поправится так, что вы еще наплачетесь - он у нас злой!

- Я злой, - согласился я.

- Тебя не спрашиваю, - свысока отозвался смотритель и отсчитал деньги.

Тогда я еще не знал, что воин-Нолдо, закупаемый для главной арены, стоит раз в пять дороже. Вне зависимости от состояния здоровья - у них там были очень хорошие врачи, среди них две женщины из эльфов, очень способные. Они и осматривали меня предварительно, а после осмотра второй младший смотритель, отвечавший за тренировки и доспех, повел меня подбирать оружие в местную кладовую. На человеческие мечи я не глядел вовсе, а к мечам нашей работы оказался придирчив безмерно. Смотритель Шандор слушал внимательно мои наглые и невежливые - а мне что, я же смертник - речи:

- Вы бы их еще песком чистили, - огрызался я на каждый клинок, что стоял у стойки, - вы бы их еще пометом птичьим посыпали, глядеть тошно, хоть бы от крови трофейное оружие отмыли, оно же ржавеет. Да и коротковаты они все - что это вы мне предлагаете зубочистки с карманными ножичками? Мне меч нужен, а не ковырялка в ухе! А доспех? Этим кольчугам цены нет! Они сверкать должны, а не грязищей с копотью и сажей пополам затягиваться!

Так я ругался, а сам опасался встретить свою, собственную кольчугу, и свой, без хозяина не знамо сколько лет назад оставшийся меч. Я ужасался встречи с ними, как изменник страшится явления призрака возлюбленной, и я шел мимо чужих доспехов - трупных одежд, овдовевших лат, с затертыми значками, с плохо выправленными вмятинами, испоганенных, замордованных, порченых и проданных с молотка - как мы сами.

Кольчугу - недлинную, до середины бедра, плетенную как “змеиная кожа”, сплошное гладкое сверкание посеребренного на века железа - я себе выбрал. Щит - круглый, невеликий в размере - я тоже присмотрел. Такие обычно предназначались для конного боя, но были зато не громоздки. Длинные пехотные хороши были только против троллей, но я рассудил, что на арене тролля я силой не возьму, ни такой, ни магической - мириль у меня, естественно, отобрали, как только захватили в плен. Так что троллей и прочих тяжелоступных чудищ будем мы брать юркостью и меткостью разящих ударов - так я решил.

А вот меч я не вынес. Не нашел. И господин Вадах, призванный для разбирательства, оглядел меня искоса и сказал:

- Капризничаешь? Упираешься? Меч не берешь?

- Они короткие все, - угрюмо отозвался я.

- А ну-ка померьте его! - так приказало начальство, и три орка, в латах, в рукавицах, в шлемах котелками - чтоб от наших кулаков поберечься - повисли на мне и завалили на спину, растянув на холодном каменном полу.

Двое держали за руки-за ноги, третий мерил шагами. От макушки до пяток вышло шесть с половиной футов. Вадах постоял-постоял и заметил:

- А ведь стоишь ты, Голуг, как? Скукожишься, ссутулишься, голову в плечи спрячешь! И не поймешь на раз, сколько в тебе замечательного росту.

И сказал:

- Меч будем ковать по руке.

Смотритель Шандор даже взвыл:

- А ежели он в первом же бою срежется? Как казенные деньги будем учитывать? Сядем за растрату!

- Ежели срежется, пойдешь с мечом на торг, будешь каждому Голугу примерять, пока не купишь замену по росту.

Сказал - как отрезал. И они вызвали кузнеца. Мастер долго ерепенился, кричал, что у него работы - выше крыши, все, мол, сейчас нас, Нолдор, заказами заваливают. Некогда, кричал, мне по всяким там зверинцам со смертниками бегать. Но тех, кто дрался на арене, по закону запрещено было выпускать наружу, и кузнецу пришлось пригрозить холодной, чтобы он пришел и обмерил меня лично. Пока меня откармливали и приводили в “норму самочувствия”, он ковал.

Нужно сказать, что за меч уплачено было дороже, чем за меня: оружие нолдорской работы, как трофейное, так и скованное здесь, в Ангбэнде, “подземными мастерами”, стоило дорого, очень дорого, и позволить его себе могли лишь некоторые гвардейцы из богатых семей и высшая знать. Именно поэтому, рассказывали стражники из людского племени, должность надзирателя при кузницах считалась хлебной и прибыльной - нескончаемым хвостом тянулись туда желающие завладеть чудесной стальной игрушкой, что потом переходила бы из поколения в поколение, и правнуки бы на нее показывали: вот, мол, глядите, сработано альвами в Трехглавой Горе, где Великий Властелин Севера даже их, коварных, в рабах держит! Надсмотрщики брали невеликую мзду - им что, подошел к любому рабу, дал под зад и сделал, так сказать, дополнительный заказ. А кузнецам плевать было, где всплывут сделанные ими мечи - в гвардейской части или на большой дороге.

Клинок, сделанный для меня, особой отделкой не отличался - ни клейма мастера по железу под рукоятью, ни значка родового, прямая гарда да навершие гладкое - шариком. Без затей, без выкрутас, без огня и без охоты сработанное оружие. Добротное, по размеру, но - как теща в гостях у зятя, клинок косил на меня холодным укоризненным взглядом, перебегали по гладкому лезвию блики, менялся неприметно, но явственно его вес в руке. Плевать ему было на меня. Все одно скоро подохнешь, бедолага помоечный, шваль рудничная - так он заявлял и повисал мертвым грузом. На меч я был не в обиде, а вот мастера отметелил бы с превеликой охотой, пересчитал бы зубы с жестоким вопросом: ты кому ковал этот дрын бесчувственный, брат? Орку какому или сородичу, чтобы тот жизнь свою оборонял? Ну, а что до меча, то я решил - выживу в первой схватке, попробует он крови, тогда и уговоримся. А может, и так к руке приохотится, такое тоже бывало.

Но вскоре я понял, что Гуляку - так я обзывался на меч про себя - в руке мне долго не удержать. Злосчастная скверна, сплюнутая на меня гадом-проповедником, потыркалась-потыркалась по рудничным штольням, поискала меня по забоям - и подалась повыше ярусом. И застигла она меня прямо на виду у всех собратьев, предательски выставив мне коварную и нежданную подножку.

А случилось все вот как: подлечив и откормив до положенного веса, меня поставили ради предварительного упражнения на парные схватки. Тренировались мы только друг с другом, хотя на арене нас ставили все больше против людей, волков и троллей с орками - эльфа с эльфом они стравить отчаялись. Но на зрелище, отзывающееся мурашками, растопыривающее рот, исторгающее изумленные возгласы - как эльф с эльфом сходится ради потехи и воинских навыков - охотники находились: стояли, вцепившись в барьер тренировочного зала, наблюдали с некоторой долей обалдения наши свист и мелькание, финты и увертывания, прыжки и откатывания в сторону от ударов. Поговаривали, что так еще дерутся только в кузнях - “ради опробования новых изделий”, мрачно шутили сами кузнецы. Надсмотрщики смотрели сквозь пальцы на эти схватки, звон со свистом, вопли и кубарем по полу кузни катания, с обязательным вываливанием в караулку и наружный зал - а как же, промеж наковален не больно-то попрыгаешь - и заполошным бегством оттуда орков. Пусть уж лучше так лютуют, чем кидаются на надзирателей - так рассуждали надсмотрщики из людей, и водили зрителей - в верхние галерейки, разумеется, а то разошедшиеся мастера могли в запале мелко нашинковать. По несчастной случайности, разумеется. Так вот, а мы тренировались как положено: один на один - с бамбуковыми либо незаточенными мечами, а ежели с боевым оружием - так под надзором третьего, без мириля, правда. Но уж лучше так, чем вовсе без страховки. Я помнил, как к нам на рудник приволокли за связанные руки одного парня из мастеров. Он зарубил вот в таком вот потешном поединке товарища, нечаянно, не со зла. Его тут же сгребли - и в копи, чтоб и наказать примерно, и чтоб рабочие руки зря не пропадали. Так и притащили - рубашка на груди и по рукавам вся в крови заскорузлой, видно, он тело убитого к себе прижимал, теребил, оживить пытался, глаза круглые, как плошки, и взгляд безумный. Многие из наших злорадствовали над ним, выговаривали - хлебнешь теперь жизни рудничной, наглотаешься пыли пополам с удушливыми испарениями, плетей орочьих напробуешься вдоволь; посидел на теплом месте, поважничал, побрыкался привередливо - а теперь получай по самое не балуйся. Узнаешь теперь, как это рвет от голода, когда видишь жрущих свой обед надсмотрщиков. Он плакал, рукавом, от крови темным, прикрывался, и непонятно было - по себе ревет или по товарищу. А я считал, что мастерам особо завидовать нечего, хотя обращались с ними не в пример лучше. А как же, самые ценные рабы, их даже на торг не выставляли, тряслись над ними, орки пальцем без приказа их тронуть не могли. А нас, цепных, рудничных - могли. Очень чувствительно даже могли.

Ну ладно, сейчас не об этом. А о том, что вскоре нужные мышцы у меня разработались, колени, привычные к ползанью по штольне, разогнулись, и стал весьма я похож на остальных своих собратьев по профессии - поджарый, гибкий, как хлыст, от потогонного прыганья на тренировках, даже спина разогнулась - а как же, иначе назад через голову не попрыгаешь. Так вот, в тот день я стоял против Геллена, что само по себе удачей не было: Геллен не упускал случая, особенно в начале, наставить мне синяков или прокатить обидно по полу, изваляв в песке. Он держался на арене вот уже с год, и опыта у него было побольше. Во всяком случае, пока я не припомнил явственно свое боевое прошлое. И в тот день в руках у нас были незаточки, и смотрительствующее начальство, надзирающее за боевой подготовкой, повелело: один бъет, другой ставит блоки. Я отбивался. И что вы думаете? Геллен замахивается, с плеча, и со всей дури - вжик! А я - а я оскальзываюсь на ровном месте, у барьера, и коряво, гусем лапчатым, на жопу - бац! И ноги вверх взлетают! Геллен, помню, заорал страшно - меч-то в меня летит, проломить дурную голову, не остановить его! И тут Л’атвег-Ласталайка - стрелой к нам - меч свой под Гелленов, который летит, подвел - и вверх! Ласталайка - он был Мастер Мечей у своего князя. Гелленов меч самым концом вошел в барьер, барьер треснул, Геллен брюхом на меня - шлеп! Барьер на него сверху - шлеп! Мне щепкой в лоб - бац! Лежу и думаю - надо на бой проситься, скорее умру, никого не покалечу зато. А Геллен меня, из лежачего сверху положения, вопрошает:

- Ты, Ирмион, кретин или жить не хочешь?

А я ему:

- Я, брат, не кретин и не самоубийца. Я - злополучный.

А он фыркнул, на ноги вкарабкался и говорит смотрителю, на котором лицо как пропало, так и не выступило еще от нашего акробатического трюка:

- Я, - говорит, - господин смотритель, с такими воинами, что на жопу на ровном месте падают, под дождь в вёдро попадают, а руки об холодную воду обжигают, драться не могу. Не желаю я, чтобы сородич, пусть и скаженный напрочь, мне под меч попал. Пусть уж он лучше на арене дух испустит.

И остальные, сколько их было, душ пятнадцать (остальные сидели в камерах, сразу всех тренироваться не выпускали) загалдели и пальцами в меня уперлись:

- И нас от этого избавьте, сэр! Нам не нужно перед бесчестной смертью на потеху еще и лишний грех на душу принимать!

Смотритель оглядел меня, лоб, щепкой прибитый, потирающего, и сказал:

- Готовься, Голуг, значиться, к сражению. Быть тебе на нынешние игры первым в списке на выход.

А я что? Смотритель прав, только от сородичей обидно. Нельзя быть такими последними сволочами, чтобы издеваться над судьбою битым и даже лежачим. Но я им ничего, конечно, не сказал. А зачем? Меня среди них со дня на день не будет.

Так как никто против меня становиться не хотел, следующие два дня я провел в камере. На следующий день должны были состояться игры, и думал я о мече своем негодном, вреднючем, который оказался совершенно правым передо мной. Видно, он больше меня знал о моем злосчастии, это я, дурак, думал, что оно меня в смертной тени арены отпустит. Я сидел на соломе у стены, у самой решетки, и смотрел в коридор. Ужин еще не несли, а остальные, кто был в камере - нас всего в ней четверо помещалось - о чем-то болтали, спорили. Мне разговаривать с ними не хотелось вовсе. Наверное, я все-таки на них обиделся. И вдруг подходит к решетке стражник, гремя замком, ее отпирает, и тыкает пальцем в меня:

- Ты! На выход!

Я удивился страшно - неужели, думаю, перед смертью еще какое-нибудь дерьмо со мной приключится? А потом плюнул, встал, вышел, ни на кого не оглядываясь. А он мне:

- Руки давай!

Удивляюсь еще сильней. Зачем меня связывать? Нас внутри здания водили просто под конвоем. Но даю руки. А он надел на них наручники и повел меня не в сторону зала тренировочного, и не в сторону жилища смотрителей. Повел мимо других камер - в них были люди, они на меня пальцем показывали, орали вслед оскорбления - а что, правильно, я их завтра убивать буду. А стражник прошел мимо складов, через кухни, и вышли мы в приемный зал, в котором меня Вадах осматривал. Смотрю - и глазам своим не верю: стоит посреди зала мой дед, в куртке толстой шерсти, в сапогах новых, пояс на нем толстой кожи с бляхой. Пояс тоже новый, бляха глаза слепит. Увидел меня - заулыбался. А как же - идут, идут к нему его деньги, живые-двуногие, капитальное вложение с прибылью. Обхватил меня за плечи, вернее, над локтями обнял - выше не достал, прижался лицом, потряс радостно:

- Здравствуй, - кричит, - Голуг! Ты здоровый какой стал, как под косяками дверными проходишь? Лбом не стукаешься?

- Не стукаюсь, - отвечаю.

А самому уже смешно. А дед мне:

- А я, видишь - одежду новую справил, на корову деньги в кубышке закопал в надежном месте. Теперь пришел тебя проведать.

Я киваю. А он:

- Как воинская служба? Сразил уже кого?

- Нет, - отвечаю, - пока не сразил. Но завтра в бой.

- Что, - говорит, - уже?

- Угу, - говорю.

Тут дед оглядел меня и спрашивает:

- Ты чего такой смурной? Боишься, что ли?

А я ему отвечаю:

- Не боюсь. Но если ты, дед, завтра придешь посмотреть и будешь ставки делать, то ставь против меня. Верное вложение, - говорю, - поставишь десять к одному на мою смерть - будет тебе впридачу к корове домок.

Дед почесал за ухом и говорит:

- А чего так?

Дед про мою историю с проповедником, видно, не знал. Он позже на рудник пришел. Выслушал меня, и говорит:

- Да, приложили тебя, вражина раскосая. Но ты не дрейфь. Мне на тебе нужно еще кое на что подкопить. Не боись.

И с тем ушел. Я только плечами пожал.

На следующий день только что стены наших конур не тряслись: орала, свистела, топала ногами толпа на ристалище, зал огромный, меня водили смотреть - высоченный потолок куполом, резонанс - сами представляете, как они там не глохли все, не понимаю. В комнатке перед узким коридором-загоном, смотрящим на арену, меня одевали: пристегивали оплечья с нагрудником поверх кольчуги, зашнуровывали рукавицы, защелкивали панцирный пояс. Как на кукле. На арене звери кого-то жрали, судя по женским крикам. Мне показалось - людей жрали. Но я не был уверен. С той стороны, в комнатке у противоположного выхода облачались мои противники. Люди. Сначала выйдет один, потом двое, потом трое. Все схватки - до смерти. Таковы правила.

И тут вдруг топот сзади слышу, оборачиваюсь и вижу - к решетке, за которой внутренние помещения, прилип мой дед и знаки мне делает - подойди, мол. Я отстранил легонько одевальщиков и протопал к решетке. А дед вдруг выхватил из-за голенища нож и на мои волосы нацелился. Ходили мы обкорнанные, стриженные чуть ли не овечьими ножницами - смотреть было противно. А дед - хвать меня за прядь, что подлиннее, вихром торчала, и отрезал напрочь.

- Ты что же, - говорю, - дед, делаешь? Зачем последнюю шевелюру срезаешь? Или ты в цирюльники на старости лет решил податься?

А он, на мои справедливые возмущения наплевав, вытаскивает из-за пазухи мешочек черного шелка, какими-то знаками расшитый - звездами, стрелами пробитыми кругами, еще какой-то дрянью - шепчет над ним абракадабру, пихает туда мои волосы, и снова что-то бормочет.

- Ты чего, - спрашиваю я в обалдении, - делаешь?

А он мне:

- Сглаз с тебя снимаю, дурья башка. Сплюнь, - говорит, - в мешочек.

Я ему отвечаю:

- Ты, дед, на старости лет совсем разумом ослабел. Ты, чтобы сюда, чуть ли не на самую арену, пролезть, сколько денег заплатил, какую взятку дал? Зачем, - говорю, - продавал ты меня на эту бойню, если тебе деньги - что сор с куриным пометом, кидаешься, как ни попадя?

А дед мне:

- Ничего ты, Голуг поротый, не понимаешь. Я сейчас маленько поколдую, и деньги все отобью, потому как я на тебя двадцать к одному на жизнь поставил.

Тут я в сердцах в мешочек и сплюнул.

А дед - шмыг к факелу в скобе на стене, вынул и давай этот мешочек через пламя протаскивать, что-то уж совсем несусветное бормоча. Я хотел еще раз плюнуть, прямо на факел, но тут пришлепал распорядитель, деда отпихнул и заорал одевальщикам:

- Чего стоите, дурьи морды? Напяливайте на Голуга накидку, пора ему вылезать!

И они ко мне резво подскочили, и я полез в накидку, белую, безо всяких знаков. Надел и пристегнул шлем, на левую руку повесили они мне щит, с затертым, скорбно проглядывающим значком, а в правую вложили Гуляку - злого, сквозь перчатку холодного и тяжелого.

Вот таким белым лебедем на арену я и выплыл.

 


Comments