?

Log in

No account? Create an account
шевелявка-2

А это - чтобы не было так скучно

Вы хочете эльфов? Их есть у меня! Причем разных, и в том числе в комплекте со страстями-мордастями!
Ну, во всяком случае, тринадцать лет назад - да, эту хрень я намалякала тринадцать лет назад - я думала про это вот так.
Кстати, любопытно: после того, как я отослала подруге этот файл по электронной почте, ко мне под дверь пришла натуральная крыса и изорвала в клочья часть обивки. Причем мы с супругом не сразу поняли, что происходит: звуки были такие, словно в дверь кто-то ломится. Не просматриваясь в глазок. Потом мы увидели тварюку - она отбежала. А потом атаковала дверь с новой силой. Вата из-под дерьмантина была раскидана по всей лестничной площадке:).
Мы повеселились и решили, что это месть Плохих парней из моих придумок. Дело в том, что нарисованные у меня нолдор называли плохих парней не "темными" и не "черными". А просто крысами:)
Да, сейчас мне это очень странно читать - но поди ж ты, какая ностальгия. Я писала про толкиеновских эльфов, поди ж ты...

 

Под землей

или

Еще одна, не менее страшная,

история

меча с короткой рукоятью

 

“Ну что ж, нужно признать, что либо власть денег над нашими душами проистекает от дьявола, либо она необъяснима. И сколько еще есть на свете тайн, подобных этой, неразрешимых для человеческого разума; сколько загадок и происшествий, перед которыми человек мыслящий не может не трепетать”.

J.-K. Huysmans. Là-bas.

 

Во время Пятой Битвы я стоял под знаменами князя Маглора Феанориона, и командовал сотней. На четвертый день того страшного стражения меня захватили в плен, и я не видел позорного отступления моего князя и тех, кто был с ним.

Во время допросов я хотел умереть от стыда и унижения: тюрьма, побои - я думал, у меня разорвется сердце. Однако меня хорошенько расспросили (синяки и ссадины от тех разговоров не проходили недели две), осмотрели с придиркой, пощупали мышцы и постановили, что мне самое место в копях. Я кое-что понимал в самоцветных камнях, и меня отправили на рудник, где добывали изумруды. То есть, конечно, там шли еще пласты бирюзы и малахита, попадались хризолиты - этот камень по их учению считался как бы священнее, но изумруды пользовались почему-то большим спросом.

 Нас, Нолдор, на руднике работало сотни три. А кроме нас там работали только лошади - низкорослые, крепкие, мохнатоногие тяжеловозики. Кроме лошадей и Нолдор в копях Железной Преисподней (так еще называли Ангамандо) никто не выдерживал больше двух лет. Лошади держались лет пять. Мы - кто как. Мне пророчили “лошадиный век”, а сам я думал, что и столько не протяну: мне смертельно, фатально, постоянно и как-то совершенно несправедливо не везло. На самом деле, во всем был виноват я сам - нечего было распускать длинный нолдорский язык. Случилось же со мной следующее. Как-то раз на рудник пришел один из их проповедников. Нужно сказать, что проповедников мы ненавидели даже не за мутные речи с какой-то смутной философией, а за то, что их бредятина отнимала драгоценные часы отдыха.

Да, про ту философию нужно сказать отдельно: эти облаченные в бесформенные черные хламиды люди с фанатичным взором постоянно путались в собственных неуклюжих метафорах, почему-то настойчиво называя Моргота Повелителем Тьмы - как будто тьма есть отдельная, одаренная самостоятельным существованием сущность - и вещали о том, что Тьма не есть зло, а значит, и Властелин ее не есть зло. При этом они выжидательно посматривали на нас, голодных, снулых и злых после целого дня махания киркой. Мы же переглядывались, пытаясь понять, причем тут эта несчастная тьма, и кто вообще решил, что она - это зло, когда всем понятно, что зло - это зло, а тьма - это тьма, то есть оптический эффект из числа естественных явлений, навроде солнечного света или дождя. Ну, или пространство за пределами Арды, что, опять же, ко злу не имеет никакого отношения. Проповедники, брызгая слюной, выкрикивали, что мы, мол, самоуверенные невежды, и не знаем, что Тьма - не то же самое, что банальная темнота, Она есть самостоятельная сущность, некое творящее начало. Мы пожимали плечами: ну и пусть. В концов, слово Тьма как метафора для вечнотворения, oiencarme, не лучше и не хуже, чем принятое у нас образное обозначение Негасимый Свет. Что же касается Моргота, то мы задавали ехидный вопрос: почему повелевающий подлинно творящим началом не создал из Тьмы свой мир по собственному усмотрению, а наш мир не оставил в покое? Тут они изумлялись: как же вы не понимаете - Тьма, она без Света никак не может! Как же так, возмущались они, неужели вы, упрямые создания, не понимаете, что Свет (то есть Валар, и мы - Света рыцари) равно необходим Тьме? Вот, к примеру, звезды в ночном небе. Видали звезды? Сияли бы они вне ночи? Вот также и Мелькор, говорили они - Он есть Тьма, а Тьма-то Свету и не противостоит, но этого-то вы и не постигли, и вместо того, чтобы с нашей замечательной творящей Тьмой дружить, люто с ней воюете. Мы устало переглядывались: разве мы с Тьмой воюем? Нам казалось, что война началась по совершенно конкретному поводу, а не из-за всяких там творящих сущностей непонятного свойства. С тем же полемическим успехом можно было титуловать Моргота Великим Властелином Яблочного Повидла, и до хрипоты доказывать, что Яблочное Повидло ни в коем случае не противостоит Грушевому Повидлу, которое мы, Нолдор, якобы столь остервенело защищаем. Объяснять им, из-за чего мы враждуем с их Властелином (про Сильмариллы, к примеру) было бесполезно. Они тут же начинали кричать о том, что мы, супостаты Арды, желаем порушить некое Равновесие. Между чем и чем? - ужасались мы. Между Светом и Тьмой, отвечали нам. Ну хорошо, кивали мы, хрен с вами, давайте условимся, что вы - Тьма, мы - Свет, тогда почему мы воюем, если вы нам не враждебны? Как же, кричали они, не мы вам враждебны, а вы нам! Кому это - вам? - не без удивления вопрошали мы. Как кому? - кричали они. Нам - следующим Тьме! Наш Властелин, кричали они, самый что ни на есть мирный, он с вами и с Валар мирно желает жить, ибо понимает, что мы все - единое целое, друг без друга не можем, аки звезды в ночном небе не могут сверкать, ежели их тьма не окружает. Тьма и Свет должны быть едины, прекратите, мол, сражаться против Тьмы своим Светом! Мы не унимались: что вы все-таки подразумеваете под светом и тьмой? Что это за Свет такой, что уравновешен с изначально творящим началом и чем он от Тьмы отличается? -. Тут они начинали твердить о какой-то Двойственности, присущей всем вещам. От всего этого голова начинала вертеться, и мы задавали прямой вопрос: а между добром и злом, к примеру, тоже должно быть равновесие? Как вам кажется, напирали мы, двойственность каждой вещи состоит и в обязательном присутствии в ней доброго и злого начала? И как понятия добра и зла соотносятся с понятиями Света и Тьмы? Тут они начинали бубнить что-то невнятное: мол, не все в мире есть злого, что от Мелькора, и не все доброе от него, или как-то еще, и снова сворачивали на Свет во Тьме, звезды и прочую метафорическую чепуху. Нет, момент, напирали мы, так где же, по вашему, источник зла? А они - это Пустота. А пустота-то что такое, по-вашему? - отчаивались мы разобраться в этом дремучем лесу умножаемых без толку сущностей. Это, вещали они, есть нечто пустое, серое и ужасное, хищно таящееся за гранью мира, за пределами Света и Тьмы. Но это не Мелькор. А Мелькор ко злу никакого отношения не имеет? - ехидно интересовались мы. Что вы, возмущались они, он же Повелитель Тьмы, а Тьма враждебна Пустоте, разве вы не знали, что Яблочное Повидло страшно враждует с Вишневым Вареньем. И так далее.

Но дальше - больше. Дальше выходило, что на самом-то деле, поскольку истинный Свет есть только во Тьме (то есть понимай - у Мелькора), то Свет, который мы защищаем, вовсе не есть Свет, а какая-то Не-Тьма, почерпнутая из Пустоты. Мы тут же обалдевали от такого поворота мысли и вопрошали: но если мы на самом деле защищаем какое-то левое начало, а настоящий Свет находится в целости и сохранности (у Мелькора), то как же мы можем порушить Равновесие между Светом и Тьмой, к которому, выходит, и вовсе не имеем отношения? Тут они начинали кричать, что мы-то и есть главное проклятие Арды, потому как мы представляем в ней Предопределенность. Мы обалдевали снова, на этот раз окончательно, и спрашивали, что в нас есть такого предопределенного, ведь мы же обладаем свободой воли? А они нам - ваша судьба целиком и полностью предопределена, а вот судьба людей - другое дело, они ее сами меняют. А мы что делаем, не меняем, что ли? - изумлялись мы. А вы Валар с Илуватаром в рот смотрите, ухмылялись они, Валар с Илуватаром над вами властны, а над нами - нет. Это почему же? - изумлялись мы. Они супились, хмурились, дулись, и наконец открывали великую тайну - люди, оказывается, созданы Мелькором. Созданы, заметьте себе, свободным от Предопределения народом. У нас с вами что - свобода для воли разная? - тоскуя от подобного бреда, вопрошали мы. Разная, отвечали они. У вас - предопределенная, а у нас - свободная свобода. Мы начинали хохотать. Вы умереть не можете, освободиться от мира! - ярились они. А мы - пуще хохотать: а вы, кричим, не можете стать бессмертными! А они: вы Арду после смерти покинуть не можете! А мы им: а вы остаться и возродиться снова! Сами уже слезы вытираем от смеха. Тогда они дулись еще больше и выдавали напоследок самую страшную тайну черного учения: оказывается, Валар, в отличие от Мелькора, к подлинному Творению отношения не имеют, так как черпают свои силы не из Тьмы (как было бы правильно, и как поступает Мелькор), а из этой самой страшной Пустоты. Таким же подлым образом поступает и главный аспид - Илуватар. Потому у Валар и Свет - не-Свет, и в Валиноре все не по-людски, не подберешься. Тут мы затаивали дыхание, напускали вид пытливый и вопрошали: так кто же в таком разе создал Арду? Они усмехались таинственно - мол, сами можете догадаться - и отвечали гордо: конечно, Он, Мел-кори, Великий наш Творец и Учитель. А Илуватар как же? - подкрадывались мы с вопросом. Они пренебрежительно взмахивали рукой: так он, с боку припека, мешал, говорят, больше, осуществлению смелых замыслов Учителя. А Валар? - спрашивали мы следом. А Валар вашим, они говорят, Учителя нужно было слушать, а не с Илуватаром, аспидом пустотным, общаться. Тут мы и спрашиваем: а как же Равновесие, мирное сосуществование, и прочий Свет во Тьме со звездами? А они: разве вы, дурачье, не поняли? Мелькор - он и есть воплощение Равновесия и Двойственности, с ним и Тьма, и Свет истинный. Нужно чуть поднатужиться, сбросить вам постылый гнет Илуватара со злобными Валар, и обретете вы незамедлительно вожделенную свободу в свободной от Предопределенности Арде! Это какую же такую свободу? - спрашиваем. Смерть истинную! - восклицали посланцы и начинали петь жалостные и слезливые песни про замученных самими Валар, либо же другими мучителями (нами, в основном) мучеников Тьмы. Путь людей! - восклицали посланцы, и начинали попевки про то, как сладко умереть за Учителя. Идите с нами! - восклицали они. А мы им на то: извините, ребята, мы лучше здесь подохнем.

С метафизиками споры у нас на этом и кончались, проповедники клеймили нас упрямцами и невеждами, ненавистниками истины, пролив по нам, бесталанным, слезу, удалялись, и надсмотрщики гнали нас в камеры.

Но иногда приходили другие - тоже в бесформенных хламидах, со взглядом жалостливым и мудрым, и вот они говорили об Учителе лично, и про то, как мало мы о Нем, сердечном, знаем, и как много чужих грехов злобные Валар на Него повесили. Ведь на самом деле Мелькор ни орков не создал (чтоб вы знали, это некоторые из наших предков заметили что-то непонятно копошащееся то ли в темноте, то ли в темных кустах, да так испугались, что забежали без вести на край света и там претерпели такой нежданный метаморфоз), ни войны не начинал (это все мы, гады), и даже Сильмариллы он спер не от жадности, а оттого, что у него убили учеников (злобные Валар, естественно), а наши Сильмариллы показались ему, видите ли, подходящим о них напоминанием. Так что Феаноровы Камни Моргот, можно сказать, взял себе на память. О счастливом прошлом. Хренов коллекционер. Так вот, эти хламидные мудрецы доканывали нас страшно, и однажды я не выдержал. Сначала нелегкая дернула меня задать одному из них вопрос, не помню какой. Проповедник разразился длинной и слезной речью, бесконечно поминая, как страдает его Учитель по зверски убиенным своим ученикам, а потом простер ко мне руку и возгласил: “Я буду ждать, Нолдо, что и ты со временем исцелишься от слепой вражды и научишься понимать Тьму”. И вот тут нелегкая меня дернула во второй раз, и я, скроив просветленную мину, ответил: “Господин, я, кажется, понял, что вы имеете в виду”. Проповедник чуть не подпрыгнул от радости - а как же, Нолдо открыл глаза на истину - и сказал: “Слушаю тебя, сын мой”. И я, все так же просветленно сияя глазами, выдал: “Я все понял, господин - их двое”. “Кого двое?”, не понял сначала проповедник, и я пояснил: “Как кого, господин? Мелькоров! Один наш - Моргот, вор и убийца, а другой - ваш, хороший, добрый и всем замечательный. Проблема лишь в том, что они тезки и однофамильцы, и Моргот все время подставляет вашего Учителя, а Валар дают люлей не тому, кому надо. Я бы на вашем месте сплавал в Валинор и просветил Стихии насчет столь прискорбной путаницы и обмана”. Что тут началось! Проповедник из мудрого и усталого тут же превратился в хищного и злопамятного. Злопамятство его выразилось в том, что он упер в меня перст пригвождающий и благим матом заорал: “В кнуты негодяя!” Пока меня пороли, он стоял рядом и наблюдал за экзекуцией, приговаривая: “Ничтожная тварь, ты у меня наплачешься”. Самое ужасное, что он сдержал слово. Когда меня отвязали от столба, он зацепил пальцем крови с моей спины, плюнул на нее и произнес: “Проклинаю тебя на неудачливость, обрекаю на злосчастие”. Я, естественно, послал его неприлично, а через пару дней началось. Когда случался мелкий обвал в забое - мне обязательно перепадало камнем по голове. Если от стены отлетал острый осколок, он метил мне в глаз или в скулу. Порода мне попадалась пустая, и меня постоянно секли за леность. Если начинало где-нибудь подтекать, то в моем забое. Один парень мне даже в сердцах сказал: “С тобой, Ирмион, если не утонешь, так под обвал угодишь. Лучше уж тебе сразу удавиться”. Это были жестокие, но справедливые слова. Мне даже эпессе дали - Тридцать Три Несчастья.

Но примерно через месяц после шутки с проповедником дела пошли так, что я понял: до того я просто отдыхал в благоуханных кущах и меня изредка покусывали комарики. На руднике появился новый надсмотрщик - звероватый дядя с явной примесью то ли оркской, то ли медвежьей, то ли и той и другой крови. На груди и на руках его курчавился самый настоящий черный мех, надбровные дуги почти смыкались с шевелюрой, во рту сикось-накось торчали желтые зубищи - одним словом, красавец, истинное произведение звездносветного Учителя. Требовал он, чтобы к нему обращались не иначе, как “милорд”. Поскольку сей милорд явно не пользовался женской благосклонностью, он склонял к своей благосклонности мужчин. С Нолдор он раньше дела не имел, иначе бы поостерегся, и потому стал сразу приискивать себе “пару”. Думаю, вам уже ясно, чьи формы его прельстили сразу и окочательно. Мои, естественно. Нужно сказать, что я отверг его домогательства в форме отчаянно бурной. Я брыкался, как заморский, потешный и голенастый зверь кенгуру, и Милорд понял, что романа у нас не завяжется. После тех побрыкушек мне заковали ноги, и я ходил, заплетаясь в кандалах. А Милорд возненавидел меня страшно. С тех пор вместо трех положенных плетей за мелкие провинности (недостачу, неподходящий размер камня и прочие) я получал сначала пять, а потом и десять, орки хлестали меня безнаказанно (как же, человек разрешил), а если не было причины, то Милорд бил меня без причины - плетью по спине, сапогом под ребра, под дых, куда попадет, особенно ему нравилось бить в лицо, а кулаки у него были здоровые. Мне говорили: “Зря ты его тогда отпинал, Тридцать Три Несчастья, сейчас бы тебе орки взятки давали, и всем остальным ты бы помог”.

Однажды Милорд избил меня так, что я не сумел подняться на работу. Валяясь на подстилке в камере, я стал осматриваться - куда бы приладить петельку. Подходящего места не обнаружилось - ни крючка, ни решетки в стене, все вещи у нас валялись на полу. Оставалось удавиться, но на это у меня не хватило бы сил, руки ослабели. Из еды мне, как больному лодырю, давали половину от положенного пайка, оставляемой на ночь воды мне тоже перепадало мало - я не работал, а значит, претендовать на нее не мог, остальным она была нужнее. Подыхать от голода не хотелось, и потому через пару дней я вскарабкался на ноги и поплелся на работу вместе со всеми. Милорд завидел меня, уже когда мы разбирали кирки. Подошел, сказал: “Чтой-то я тебя, крыс брыкучий, мало раскрасил, больно шустро ты вскочил”. Бил он очень умело: перехватывал в запястье левую руку, заводил за спину и бросал на колени. А потом, не отпуская заломленной руки, шлепал плеткой. Я извивался и кричал, а все отворачивались - кому какое дело, каждый в ответе сам за себя. Наскучив плеткой, Милорд принялся месить меня кулачищами, как подошедшее тесто. Видимо, один из ударов сшиб меня с ног окончательно, и я пролетел пару футов и ударился головой о стену - помню, что все вокруг смерклось, а в глазах брызнуло огненным светом. Потом уже мне рассказали, что Милорд пинал меня, бесчувственного, долго, и хотел, видно, забить до смерти. Отняли меня у него другие надсмотрщики, они же и отволокли с глаз долой, подальше.

А очнулся я не в общей камере, а в небольшой, но чистой конурке, на чистой же соломе, прикрытой одеялом. Ребра мои были переломаны, лицо, судя по ощущениям - разбито в кровь, а рук и ног я вовсе не чувствовал. Я лежал на спине, но боли от оставленных плетью ран не испытывал, только понимал, что под рубашкой примотано ко мне что-то мягкое, влажное и липкое. Наверное, компресс. Тут дверь растворилась, и пригнувшись, влез в комнатушку дед человеческий, невысокий, кряжистый, с седым небритым подбородком и серьгой в ухе. Я вспомнил: дед этот служил на нашем руднике среди мелкого начальства и посредников, но по причине возраста делом почти не занимался и получал жалованье для прибавки к пенсии. Конурка же служила ему служебным жилищем.

В руках дед тащил тазик с водой и тряпицу. Обмакнув ее в воду, он стал промокать мне ссадины на скулах и у рта. Я шипел от боли и, приоткрыв один глаз (второй не открывался), прошептал:

- Ты бы мне лучше этой воды - попить…

- Ты, нелюдь, не залупайся, - степенно и без злобы ответствовал мне дед и продолжал заниматься своим болезненным делом.

Потом, оглядев мою художественно разукрашенную рожу, заметил:

- Ишь ты, попить… Ты што думаешь я тебе на морду капаю, а? Ценный медикамент! Попить, то же мне… Не в трактире!

Соображал я после битья туго, словно крутил ворот на подъемнике, но все ж таки озарился идеей, что вода - она так не жжется, да и запах у этой жидкости был странный, неприродный, и от него плыло в глазах. Я лизнул каплю, скатившуюся с разбитого и протертого неведомым зельем носа. И сморщился тут же - от вкуса, от боли в губе, и от мутного прилива к разуму.

- Ну вот, с одной капли назюзюкался, - сквозь туман в голове услышал я голос деда и открыл глаза.

И лизнул еще. По телу разливалась блаженная истома. Я улыбался и видел, как дед отжал тряпочку в тазик и ушел от меня. А следом я почуял аромат из блаженной страны - так всегда пахнет мясной суп для голодного. Дед притащил кусок хлеба под мышкой и горшок, из которого и валил сей тешащий ноздри запах. Достал из-за пояса ложку, нож, и стал нарезать ломтями хлеб. Облизываясь про себя, я завороженно за ним наблюдал. И вдруг меня посетила страшная жгучая мысль. Поднатужившись, я облек ее в слова и вопросил:

- Дед, а зачем ты со мной возишься? Может, ты меня усыновить решил?

- Опять залупаесси, - заметил дед хмуро, не отрываясь от помешивания супа.

- Любопытствую я, дед. Чем расплачусь с тобой, не знаю, раз уж я в таком болезненном случае очутился.

- Я, чтоб ты знал, тебя из жалости обиходил, - сказал дед и потупился, за вранье устыдившись.

Тут я уперся:

- Не темни, дед, лучше сразу скажи!

Дед огляделся пугливо, подскочил к дверке, послушал и скок - опять ко мне. И прошептал канючливо:

- Добудь мне камушек, а? Вам, в клетках запертым, они все равно без надобности, а я бы домок прикупил, корову…

И замечтался, прищурился томно, словно уже наяву ее видел - рыжую, с белыми пятнами по боку, мычащую радостно в ожидании дойки.

А я обрадовался безмерно и с облегченьем сказал:

- Давай мне суп, дед, и я тебе пророю хоть целую гору. Будет тебе и камушек в пятьдесят карат, и корова с белыми пятнами, и домок с черепичной крышей.

А дед руками всплеснул, распустил морщины, засиял взором. И давай меня кормить - с ложки, размачивал хлеб в супе, совал мне в рот, бегал за добавкой. Так он меня и выходил, и я до сих пор думаю про себя, что, окажись я после беседы с Милордом в общей камере, пришлось бы мне либо подохнуть от истощения, либо повеситься - никто бы мне там не помешал, вздумай я сделать это хоть ночью, лишь бы народ не разбудил, а если б разбудил - народ сам бы удавил. Правильно, нечего по ночам шуметь, табуретки ногами отбрасывать. А дед выкармливал меня, менял компрессы, растирал спину, сменял рубаху, и все это - с шутками, прибаутками, от которых я хватался за искалеченные свои ребра, но не хихикать не мог. Дед поглядывал на меня с изумлением, вопрошал:

- Ты чего смеешься, задница поротая?

А я ему на то отвечал:

- От хорошей жизни, дед. Она у меня до того веселая, что только со смеху ухохатываться остается.

Однако вы уже догадались, что мое сытое счастье продлилось недолго. В тот день, когда я уже смог сам усесться на своей подстилке, дед пришел мрачнее тучи и доложил:

- Велено тебя, болезного и хворого, с рудника убрать. Начальство сказало - все одно под плетями подохнешь, нечего на тебя довольствие тратить.

Я молчал, ожидая слов: велено скормить тебя волкам. Так часто поступали с ослабевшими. Но дед почесал в затылке и продолжил:

- Но я тебя, кривого вражину, пристроил. Я сказал, что ты и так кончаешься, со дня на день копыта откинешь, и они от тебя отступились. А я уже с кумом договорился, он там у меня арену метет, и даже получил за тебя задаток. Не боись, передам из рук в руки, к волкам не попадешь.

И я сообразил, что сердобольный дед собирается продать меня на арену. Что было лучше: драться до смерти неведомо с кем на потеху толпе или перевариваться в желудке волколака - этого я не знал. Но и особого выбора у меня тоже не было. А дед меж тем тряс меня:

- Как у тебя с мечом-то? Владеешь? Башку снести сможешь кому-ни то?

- Смогу, - мрачно отозвался я и задумался о грядущей своей судьбе.


Comments

О! Ты таки решилась. Я с удовольствием перечитала сию горестную повесть.
ой, а мне таки есть, шо терять?:)))
Это все давно прошло и кончилось, а тексты, как выяснилось, все же имеют сентиментальную ценность. Отчего бы и не показать их людям?