?

Log in

No account? Create an account
шевелявка-2

продолжение банкета для особо интересующихся:)

Вот-тт оно:

А князь Элендил ушел в свою каюту и долго не показывался, и все притихли как-то, потому что прознали, что в каюте устанавливают палантир, камень, чтобы узнавать далекое во времени и в пространстве. Князь хотел знать о судьбе Острова и о судьбе короля. Вернее, князь хотел знать, что случилось с королевским флотом, отплывшим к берегам Благословенной Земли. И потом сказали, что палантир явил это - князю и его сыновьям, стоявшим у камня.

Возможно, тем, кому гибель Армады представилась воочию, в черном тусклом стекле кристалла, - им лучше. Спокойнее. Самое страшное в жизни - уже видено и позади, и понятно, как выглядит кромешный ужас. Гладкая водная поверхность, не вздрагивая, под синим безоблачным небом, раздвигается черным провалом. Бездной. Черная бездна под килем. И в пропасть сливается с двух сторон белый поток, пенный и брызгливый по краям. И никому ту бездну не удается разглядеть, потому что все корабли в нее мгновенно проседают и исчезают в мертвой щели океана. И даже крикнуть, наверное, никто не успел. Хотя нет, они, наверное, кричали. Говорят, когда падают с большой высоты (вот как с маяка в Роменне), могут умереть до того, как разобьются. А еще говорят, что тело, долетев до воды, разваливается на части от удара. То есть оно может потом плавать целиком, а потянешь - голова отвалится. Хотя нет, там не было дна, куда они упали. Так захлебнулись или умерли в падении? Ведь сердце останавливается, пока человек летит вниз. Но там же бурлило внизу, и это оттуда встала Волна. Волну мы видели, она разбилась об остров тысячью страшных валов, каждый мог залить город, вставали, как темные горы, выше мачт, и о каждом мы знали - это последний. Не бывает таких волн при живых людях.

Элендил после видения в палантире вышел из каюты весь седой. Младшие князья держались, но поговаривали, что Исилдур несколько дней молчал. То есть вообще ничего не говорил. И неподвижно сидел. И Анарион - тоже молчал. Но по-другому. Говорили, что он молился у себя в каюте. Без слов, по старому обычаю.

И наши седые в холке старшие офицеры, морские волки, ходили в те дни, как тени, и к князьям не совались. А отец сказал мудрую вещь: “И не надо было смотреть туда. Это видение - о мертвых и для мертвых”…

… - После ухода отца моего, князя Амандила, я, Элендил, остаюсь единственным законным наследником королевского достоинства и власти державы Эленны.

Правильно, звучно и четко, городу и миру.

И все имена - на старый лад. На эльфийском наречии. Довольно скрываться.

- Приветствуйте короля Элендила! - это голос капитана Урибеля.

- Да здравствует король Элендил! - это согласный ответ всех.

Ответ горстки людей, заброшенных к чужим берегам на девяти кораблях.

- И ныне, когда явлено нам спасение…

Как в старых книгах, такой торжественный слог.

- …и тихая гавань после бури, страшнее которой не видел мир, мы должны поблагодарить Того, Чьей волей нам даровано избавление от бед. Все, кто стоит сейчас здесь, призваны. Пусть каждый из нас молится в меру своего умения не только о призвании, но также и об избранничестве.

Всеотец, в Твои руки предаю дух мой, и да будет воля Твоя… Как там дальше… В общем, спасибо, что живы, и хорошо, что так получилось, мама моя, как ты вовремя успела, хоть и нехорошо так говорить, но кто ж знал, что придется узреть наяву, что “простер длань Свою” - иносказание с таким страшным истинным смыслом…

А вон они стоят, родители, тоже головы склонили, руки сложены перед грудью, батюшка шепчет слова молитвы вслух - наконец-то. Бедняга, теперь он радуется, что в свое время послушался госпожу Изиндубет, нашу матушку, а она говорила, что не к добру все, и что настали последние времена, но отец был капитаном военного корабля Умбарского флота, что под личным командованием короля Ар-Фаразона, и души не чаял, и обожал своего командующего, и у кого не выбивал слезы морской парад в Роменне, покажите мне такого, все хватались за сердце и сияли глазами, вот она - военная мощь Йозайана, мы всем покажем. А насчет матушкиной старой веры отец прохаживался неоднократно, а потом уж, когда Ар-Фаразон запретил открыто молиться Единому, и за восхождение на Менельтарму можно было поплатиться жизнью, он корил мать вполголоса, и лишь при самых близких, пеняя, что детей воспитывает в суевериях, недостойных просвещенного жителя Острова и гражданина столь великой державы, и что настоящий йозайанец - он всех богов видал знаете где сами, и для настоящего йозайанца есть лишь два бога - Король и корабль, вот каким должен быть настоящий мужчина.

И вот надо же было такому случиться, что корабль отца во время учений в районе мыса Ном (это южнее Трехградья) посетил адмирал Кадарбизан, а нужно вам сказать, что адмирала во флотских кругах еще прозвали Кадя На-все-руки, потому что адмирал очень любил вмешиваться в процесс командования кораблем и как есть был на все руки мастер совать руки куда не надо. И вот представьте себе такую картину: вот вход в закрытую гавань Сиддарта, а Сиддарта - это харадский город, чтоб вы знали, и взять его с моря мы в свое время не смогли, из-за особенностей все того же входа в гавань, который, как бы это половчее выразить, именовался во флотских кругах словом, точно отражающим узость и изгиб пролива, и для пояснения окончательных деталей в виде подводных камней и скальных выступов сопровождался эпитетом “зубастая”. Итак, представьте себе: вот эта ощеренная половая щель (извините за аллитерации) и вот мы - боевой корабль первого ранга, и мы намереваемся в гавань мужественно проникнуть. И вот для сего мероприятия нам положен местный лоцман, потому как там время от времени происходят всякие подвижки с ландшафтом в виде землетрясений, и фарватер извивается, как та самая неудобосказуемая реалия. И вот адмирал Кадарбизан заявляет, что лоцмана недолизанные харадрим могут себе засунуть в жопу, потому как картографы славного имперского флота пролезли до самых потайных уголков харадских дам и проливов, и вот у него, адмирала Кадарбизана, имеется в наличии навигационная карта Сиддарты, слава йозайанской картографии, с полной разметкой, и сейчас мы этим харадрим учиним сюрприз, а лоцмана своего они помыться пусть отправят, иначе с чего это он такой коричневый. И батюшка, будучи капитаном корабля, стискивает зубами и репетует: “Есть, лоцмана в жопу, господин адмирал!”, и вот мы прем без лоцмана, шевеля волосами не только на голове, потому как поставить нормальные буи, размечающие фарватер, для харадрим дело столь же щекотливое, как для старой йозайанской матроны удалить волосы на интимных частях тела, и пристально сверяемся с гребаной картой, а вы должны понимать, что военный корабль первого ранга имеет серьезное парусное вооружение и развивает неплохую скорость, и вот на скорости восемь узлов батюшка соображает, что как это на карте 13 саженей с половиной, если прошлым летом коричневый как из жопы харадский лоцман вытаскивал здесь лотлинь с едва намокшим красным флажком (7 саженей), и замечает, что глубина остается на правом траверзе, а адмирал весь в карте, а на берегу харадрим уже раскупоривают коллекционные бутылки, потому как не часто увидишь военный нуменорский парусник, гордо стремящийся в задницу, то есть на камни. В общем, батюшка не дал своему “Следящему” войти в харадский фольклор, а шагнул к адмиралу и принял на себя командование. Так и было сказано в докладной записке - “принял на себя командование”. Каковое емкое выражение вместило в себя батюшкин шаг к адмиралу, “на хрен” адмирала, “сам на хрен” батюшки и батюшкин же короткий и эффективный удар адмиралу в лоб, после чего все с облегчением переложили руль и дождались коричневого лоцмана. Батюшке впаяли “подрыв флотской дисциплины” и “дискредитацию командного состава” вкупе с “неуважительным отношением к йозайанским святыням и идеалам”, потому как батюшка в горячке назвал империю обленившейся сукой, а все командование описал развернутыми рифмами к словам “чудак” и “колпак”, и его не списали на берег только потому, что корабль он таки спас, что, как ни крути, повысило боеготовность умбарского флота. И вот когда адмирал На-все-руки получил за проведение этих учений благодарность командования и повышение, батюшка осерчал не на шутку и решил продемонстрировать всем отогнутый средний палец. И ушел на службу к князю Элендилу. Это был сильный ход, и батюшка упивался являвшимися внутреннему зрению картинами: вот докладывают Кадарбизану… вот докладывают главкому… вот - да! да! – докладывают королю! И Фаразон морщится, как от уксуса, и сплевывает, сплевывает, сплевывает ненавистное имя - Элендил. И в руках у Фаразона батюшкин рапорт светится и сияет, и вздымается и над кислой адмиральской, и над кислой главкомовской, и над кислой королевской рожами батюшкин отогнутый средний палец.

Но, как бы то ни было, не зря матушка пилила отца, не зря железной рукой водила всех в княжеский дом на еженедельные молитвенные собрания, хоть в мореходке Роменны на нас с другом Баликбелем косились, а чаще обзывались “эльфскими шпионами”, “предателями” и просто “друзьями эльфов”, и били нещадно - наподдай, наподдай ему, пусть поползает на коленях, как перед своим гребаным богом и погаными эльфскими друзьями…

… - Всеотец, все собравшиеся здесь возносят хвалу Тебе, единому и несотворенному, сотворившему же небо и землю и Валар Запада. Элендил, Глоредель, Исилдур, Альмиэн, Анарион…

У Элендила в руках свиток с полированными деревянными ручками, он зачитывает имена Верных. Имена спасшихся на девяти кораблях.

Матушка поправляет покрывало, серебряная кайма ярко вспыхивает на солнце, тончайший черный газ треплет легкий ветерок, застежки на плечах любимые, старого серебра с аметистами, под цвет платья тяжелого фиолетового шелка. Дузайра, служанка, завертела было головой, заскучав от ничего не говорящих ей хозяйских имен, смуглое личико под пестрым тюрбаном сморщилось в беспечной улыбке, губы полные, налитые, розовато-кофейные. Как вокруг нее дружок Гимильзагар вился, бусы дарил, зеркальце в коралловой оправе дарил, в сад звал, большую чистую любовь под яблонькой сулил, но матушка строго прекратила шашни - целомудрие, сказала она, это заповедь для всех, и если господа не будут ее соблюдать, то что остается делать рабам? Хотя Дузайра - она была не прочь. Но матушка - кремень, да и только, не позволю, говорит, ей беременеть и рожать, как морской свинке, от случайного любовника. И замуж не выдает, и в сад запрещает, что же делать бедной девочке… Так, все, матушка обернулась, Дузайра, срочно делай набожную морду, а то тебе влетит, правильно, так и стой дальше, молись, чтобы Эру послал тебе молодого господина, ласкового и щедрого. Как Гимильзагар…

Был. Он жил в Арменелосе, и в апреле вернулся из колоний, герой кхандской компании. Ему был положен отпуск, и в экипажи Армады он не попал. Зато попал в Арменелос… А ведь он мог бы, к примеру, заболеть и не сесть на корабль в Урде. Или передумать ехать к родителям и остаться на лето в Трехградье с бабами. Но он сел на корабль в Урде, и тот корабль доставил его в Арменелос. А ведь за день до… этого… ведь уходили же суда из Роменны. Что, интересно, чувствуют сейчас те, кто, скажем отплыл на континент за неделю до… вот того, что случилось? И чем они лучше Гимильзагара? Мы узнаем когда-нибудь это? А может, они не лучше. Может, никакого Трехградья больше и нет. Хотя нет, есть, говорили, что князь видел в палантире - все цело, все на месте. Кроме Острова. Остров ушел под воду, расколовшись на куски, с Арменелосом и предместьями, Орростаром и нашим домом с палисадником, с оградкой за яблонькой, яблонька теперь в воде, яблоньку кусает рыба групер, огромный групер, семь футов в поперечнике, челюсти на полтела, раздобрела на падали, в желудке групера недожеванные ноги и руки, кисти, лучевые косточки, хрящи и суставы. Покусанные за щеки и глаза трупы плавают, как рыбы, в прозрачной глубине, объеденными лицами вниз, у женщин колышутся, веером, широкие юбки, солнечные лучи шатром, через блики поверхности, в зеленой глубине темные спины утонувших, на всю глубину вниз темные спины, много, сотни, тысячи захлебнувшихся в Волне, все лицом вниз, вокруг вьются косяки рыбешек, трупы подрагивают руками и ногами, когда их рвут рыбьи ротики, детские трупики от подергиваний кувыркаются…

… - Не могу больше, опять вода в глазах мерещится. Упаду сейчас. Упаду! Упаду!..

Хриплым шепотом, выпучив глаза, выдавливает из себя слова, это Баликбель. Ох ты ж, и впрямь шатается. Ой, нет, нет, дружище, только не сейчас, не надо сейчас припадков наяву, это оставь для ночи в каюте, ночью будешь колотиться о переборки, перестукиваясь лбами с соседями, вот тебе артистическая натура, ни ночи без кошмара, затейливого, с сюжетцем, держите же его за руки, Азракали, придурок, подхвати его за спину, осторожно, и так все уже смотрят, держим справа и слева:

- Балик, Балик, дыши глубже, вот так, так, слышишь, слышишь князя?.. все кончилось, Балик, дыши глубже, слушай имена…

“Замин, Азракали, Локхи, Баликбель…”

- Ты слышал, что тебя назвали, Баликбель?

Баликбель-дружище встряхивается, утирает крупный пот со лба, шмыгает носом, искоса поглядывает по сторонам. Все прячут взгляды, чего выпялились, сами по ночному времени покрикиваете, друзей-приятелей из темной воды выкликаете.

- Балик, стой прямо, дыши глубже, скоро сойдем на берег. На берег пойдем, слышал? Кивни хоть, дебилина…

Кивнул.

- Помнишь Урд, Балик? Старпома помнишь?

Вспомнил. Улыбается.

А разве ж можно такое забыть? Разве ж можно забыть курсантские годы и не улыбнуться тому ушедшему времени?

Палуба. Построение. Ра-авнение на-а - ФЛАГ! Носки ботинок формируют идеально прямую линию. Вдоль линии прохаживается старпом. За бортом - синева теплых морей, ибо учебное судно “Орел” пришвартовано в сладостном Урде. Обладатели ботинок, сиречь курсанты третьего года обучения мореходного училища Роменны, дрожат кадыками, предвкушая увольнительную. Как вы думаете, какие мысли роятся под русыми и темными кудряшками в головах будущей смены офицерского состава? Например, такие. Старый бык говорит молодому: что ты дергаешься? Щас мы неторопливо спустимся на пирс, неторопливо пройдем по пирсу, дойдем до ближайшего сами-знаете-чего и всех там во все места, ну вы понимаете. Думаете, такие мысли? Нет! Тысячу раз нет! Таких мыслей у курсанта, будущего офицера славного Йозайанского флота быть не может! Он должен неустанно крепить боеспособность, повышать боеготовность и верить в великую просветительскую миссию Империи. Вы думаете, что делают йозайанские войска в Кханде? Золото вывозят и баб трахают? Как вы только могли такое подумать! Наши славные воины несут свет просвещения… нет, это тавтологично… они призваны вывести из тьмы невежества… да, так, пожалуй, лучше… так вот, наша миссия - нести свет просвещения… тьфу, опять, ну да ладно, вы уже поняли, в общем мы здесь не затем, чтобы грабить колонии, а затем, чтобы братья наши меньшие наконец-то вкусили от благ цивилизации, поданных им на мозолистой ладошке йозайанского солдата, да. Старпом командует вольно.

- Га-аспада кусранты!

Старпом прохаживается вдоль строя. На нем расстегнутый китель без рубашки и форменные штаны. На ногах - шлепки. К нижней губе слюной прилеплен окурок цигарки.

- Кусрант Баликбель! Шаг вперед!

- Есть, шаг вперед!

- Что собираетесь делать в увольнении?

- Посетить оперный театр, господин старший помощник!

- Знаю я ваш оперный театр, кусрант Баликбель! Сейчас сойдете на берег, хлобысть, хлобысть, - старпом щелкает по горлу, - и по блядьми!

И что вы думаете? Курсант Баликбель сходит на берег, а дальше - хлобысть, хлобысть и по блядьми. И натурально, никакого оперного театра. Эх, золотое было время…

А сейчас - тоже идеальная линия носков ботинок вдоль палубы. Только за спиною - не мощь Йозайна, а последний рундучок с рухлядью - исподнее, две смены обуви, кафтанов пара и книги - по навигации, трактат по оптике, так и не осилил, все равно что опилки жевать, и припрятанное, легкомысленное - шесть ин-октаво, маленьких, трепаных, на рынке у букиниста купленных томиков. Проза, поэзия. Никому не нужное - для всех немодное, кого интересуют приключения героя в Белерианде, сейчас модно читать страшные и ужасающие повести, в которых действие происходит в восточных землях, чтоб с колдовством, превращениями, чтоб йозайанский парень с мечом и красавица-харадка, и чтоб непременно принцесса, и пожалостливей на поворотах, когда семья приговаривает ее к смерти за любовь к смелому йозайанцу, а он ее непременно спасает, а вокруг нечисть. Так что для одних немодное, а для своих, для матушки, к примеру, уж больно легкомысленное чтение - и герой придуманный, и похождения его выдуманные, и “как им не стыдно такое писать про род князя Азнарика, ни один из его славных предков не мог влюбиться в вастакскую девку”. Лучше почитать о событиях истинных, те же хроники, а еще лучше духовное, гимны к примеру. А что роман Барикбара - чуть ли не лучший образец “андунийского” стиля, без завитков и риторических хлопушек модного “азианзина”, это никому не интересно.

Что же в итоге? Со всеми книжками и бельишком, получается эдакий нестяжательный муж с томиком поэзии, истинный философ. Да и все остальные на девяти кораблях не лучше. Спасибо, хоть княжескую библиотеку вывезли. Казну тоже погрузили, но ведь любая сумма денег конечна. И ведь нет даже достаточного количества пресной воды. Одним словом, сейчас протянем эльфам ладошку и запричитаем: извините, мы сами не местные, подайте ошметкам империи на булку с какао, благодарствуйте, дай Эру вам здоровьичка…

…Элендил, мерно зачитывавший свиток, произнес имена:

- …Белзагар, Изиндубет, Аглахад, Замин, Аттарик, Дузайра…

И Аглахад, сын Белзагара, двадцати двух лет от роду, понял, что туман в глазах - это не от усталости, а от слез. Слез горя и досады на свою слабость одновременно.

Впрочем, он мог бы не корить себя за несдержанность. Таких, как он, - плачущих, всхлипывающих и сопящих, - на палубе корабля было абсолютное большинство.

 

 

… - Мама, что мне делать? 

Изиндубет резко обернулась. Аглахад не называл ее так с восьми лет, с тех пор, как надел взрослое платье.

Белое покрывало тонкого льна закутывало ее с ног до головы, и в ночной темени лицо матери смутно белело среди призрачных складок ткани, оплетавшей косы и подбородок. Ночь выдалась жаркая, и многие женщины предпочли тесноте кают открытую сквознякам и гибельному вечернему воздуху палубу. Дузайра, свернувшись калачиком, спала в канатной бухте у самого ограждения. Огни Митлонда двоились и рябили в ночной черноте моря. “Звезда морей” покоилась на зеркале непроглядной тьмы. Где-то на западе черное море встречалось с черным небом. Над темной водой стоял он, Аглахад, и ждал ответа.

Конечно, Изиндубет знала, о чем он спрашивал.

За что?

Соседских детей, девочку четырех лет и мальчика восьми. И соседку, заморенную тощую женщину с руками в темных старческих пятнах. В детстве она поила его молоком и в жизни не сказала никому худого слова.

За что Он их так? Возможно, было бы легче умереть, как Гимильзагар - не веря в Него. Но Аглахад не мог - не верить. После катастрофы отступать стало некуда. Милосердная ретушь сомнений не могла более скрыть надписи - “Я есмь”. И когда первая пузырящаяся, захлебывающаяся радость - “Я жив! Спасибо Тебе!” - схлынула, на ее месте стала тихо подниматься темная вода.

Что мне делать, если я не могу принять этот ответ - “они были виноваты”. Что делать, если оправдать их смерть нельзя?

- У веры нет оснований, Аглахад. Поэтому подорвать ее невозможно.

- Это не ответ, мама. Единый благ - ты мне это внушала с детства. Это мое основание. Я хочу его вернуть на место.

- А что лучше: захлебываться в течение нескольких мгновений, и прийти к Сердцу Света, или прожить несколько десятков лет, и потом навечно остаться в Сердце Тьмы?

Аглахад отшатнулся.

- Как так можно говорить?

- А зачем ты спрашиваешь? Ты же знаешь ответ. Нужно сказать “да, принимаю” один раз. И больше никогда не отказываться от этих слов. Что бы ни случилось. Потому что когда ты выбирал и говорил “да”, ты знал о Едином ровно столько же, сколько знаешь сейчас. Ровным счетом ничего.

Изиндубет говорила ровно и бесстрастно, словно перечисляла дела, которые нужно сделать в саду, пока она будет замешивать тесто для оладий. Вдруг она положила руку ему на плечо:

- Ты думаешь, что я жестока, Аглахад. Но я всего лишь честна с тобой. А еще я знаю, что помочь тебе невозможно. Ты должен все сделать сам. Это твой бой, онья.

Ее пальцы чуть сжались. Потом Изиндубет отпустила его и, укутавшись поплотнее, отвернулась к морю. Аглахад уже потерял надежду на продолжение разговора, когда она заговорила снова:

- Я не знаю, поможет это тебе или нет. Мне было четырнадцать лет, когда лекари сказали, что моя мать, Инзилбет, больна, и надежды на выздоровление нет. Черная ржавь - от нее нет лекарств. Нас было четверо, трое братьев и я. Видно, я что-то такое чувствовала, и не отходила от матери. Со мной был мой брат Нараки, мой одногодка. Другие братья, постарше, хотели приехать в имение через несколько недель - когда получат увольнительную на берег. Мы же ходили вокруг постели матери, носили ей цветы, рисунки. Лекари сказали свое слово в третий день уруи, а через седмицу мамы не стало. Никто не ожидал, что она сгорит так быстро. За два дня перед смертью она сказала: “Мне очень жаль, что я заставляю вас переживать все это в таком раннем возрасте. Я виновата перед вами”. И через два дня умерла. Мой брат не смог… простить. Он сказал: “Я не знаю, в кого я верю”. Я его не виню и хорошо понимаю.

Изиндубет помолчала. Потом вздохнула:

- Вот и все. Пойми, в тот день, когда моя мать умерла, мой мир рухнул. Я уже переживала Катастрофу, Аглахад. И я пережила ее. Возможно, это жестоко, но гибель Йозайана в моих глазах - не страшнее тех августовских дней, когда мы убирали к похоронам мамино тело.

Снова замолчала. И снова вздохнула:

- Твой отец держится за веру, как воин за меч. Для него это последний бой, без надежды на победу, без надежды на награду, на стороне сюзерена, которому он присягнул. Ты, онья, - человек чести, как и твой отец, и сейчас ты тоже выполняешь свой долг воина. Ты присягал Единому, и остаешься верным присяге. Сражайся доблестно, Аглахад. Однако сердце подсказывает мне, что ты пошел душевным складом в меня, и одной воинской доблести тебе будет недостаточно.

На том их ночной разговор окончился. Видимо, воспоминание о нем хранилось в той части души, что глубже памяти, потому что когда Аглахад, через три года, получил известие о болезни матери, он бросил все и чуть ли не запрыгнул на борт кораблю, уходящему в Пеларгир, - тот уже отваливал от пирса. Поспел он не к постели, а к могиле - серой гладкой плите с именем, стынущем на холодном зимнем ветру. Размышляя над смыслом выбитых в камне букв “И-з-и-н-д-у-б-е-т”, он осознал, что логические аргументы в защиту благости Кого-бы-то-ни-было его более не интересуют, равно как не интересует его вопрос невинности чужих детей, настигнутых безвременной гибелью за соседским забором. Потому что женщина, с которой он разговаривал на ночной палубе и - давно, на никогда-не-бывшем (а если и бывшем, то совершенно зря) Острове - на ночной террасе (мама, они говорят, что я - сын предателя, что мне делать), лежит мертвая под серым каменным четырехугольником, на котором выбиты девять бессмысленных букв. Он прогнал от себя и от серого камня какого-то утешителя, который стал ему говорить о “сердце света” и о “небе, на котором, как на лоне, почиют праведные”. Он назвал этого человека засранцем и идиотом, и долго бормотал, разгребая сухие листья вокруг серой плиты: “Единый призвал ее! Что за фраза, а?! Что за фраза?!” И он также осознал, что сейчас, вот прямо сейчас, в его власти решить - разговаривает ли он сам с собой (и с мертвым телом в глинистой почве), или где-то есть еще один Голос. Или - или. Под темной водой или над темной водой. Мой мир рухнул, матушка, сказал он себе и выбрал - воздух над неустроенной бессветной поверхностью.

 


Comments

мда, жаль, что оно без продолжения...
Ну, в общем-то, главная идея - она и в этом отрывке проговорена. А все остальное там имело смысл писать только для Большого Целого. А оно не задалось.
А, вот она, вот эта история про харадскую гавань! %-)))
Да, и про кусрантов тоже здесь история:) Байка из жизни, кстати:)
Вкусно. Как-то внешне непричесанно, но очень хорошая психологическая проработка ситуации и "дыхание".
Ну да, восемь лет назад написалось, и с тех пор не причесывалось:) Но писалось на одном дыхании, однако.
А оно ощущается, что на одном)
Понравилось.

Эриол в предыдущем посте написала, что у Вас есть еще что-то на ту же тему?
Смотря на какую:) про нуменорцев особо нет, по правде говоря. Я тогда была девушка кельтски ориентированная и писала все больше про эльфов:)
Из "Круга земного" есть еще один читабельный кусочек - но он еще больше на любителя.
Я любитель :-) И про нуменорцев, и про эльфов :-)